2017-2-1

Поэзия диаспоры

Александр АМЧИСЛАВСКИЙ (КАНАДА)

Уехал из России в 1990 году, жил в Израиле, с 1998 живёт в Канаде, в Торонто. Профессии: филолог, художник-ювелир. Публикации: журнал «Новый Свет» (2015/1, 2016/4), поэтический сборник «Антология 45» (2015), журнал «Нижний Новгород» (2016/2-9), журнал «Этажи» (2017/5), сборник стихов «За тонким полотном» (изд. «Время», 2016 г.).

Александр Амчиславский – поэт приподнятой интонации, его стихотворная речь звучит страстным монологом, переходящим из одного стихотворения в другое, представляя собой предельно напряжённую исповедь. В стихах такого рода легко впасть в искусственный пафос, заставляющий сомневаться в искренности стихотворного повествования, но удивительным образом Амчиславский избегает такого провала. Интонация, острота задыхания, реальность метафорических деталей, стилистические «неправильности», заземляющие лексический строй стихотворений, доказывают, что здесь нет никаких попыток заигрывания с читателем. Впускаемый в мир этого исповедального монолога читатель идёт вслед за «вергилиевой нитью» повествования с полным доверием и живым эмоциональным откликом.

Д. Ч.

* * *

А ты всё воюешь, седой неприкаянный мальчик,

всё рубишь узлы обречённо и новые множишь,

была б она рядом, спросила: «Любимый, что дальше?»,

она бы... но ты всё воюешь, иначе не можешь.

Качаются степи в походном ускоренном марше,

сосчитаны звёзды, врагов же всё больше и больше,

она бы сказала: «Любимый, победа всё дальше,

а губы, любимый, мои всё шершавей и горше,

и страшно читать мне, любимый, последние знаки,

что воздух без крови тебе для дыханья не годен,

когда ты вернёшься, увидишь письмо на комоде –

мы с сыном молились, и сын твой постригся в монахи»...

Была б она рядом, она бы сама рассказала,

что даже любовь иногда прорастает печалью,

но ты всё воюешь, мой мальчик, всё длится осада,

а ей только я на такую любовь отвечаю.

БАЛЕРИНА

Как танцуешь ты, девочка, воздух пронзая собой,

как летишь длинноного сквозь жизнь в продолжении танца,

ничего не касаясь, нигде не желая остаться,

прикрывая глаза, чтоб не сделаться чьей-то судьбой.

А в округе сменяются песни, духи, имена,

в магазинах любви понижаются с возрастом цены,

ты летишь, ты живёшь невесомо меж небом и сценой,

только этим двоим, кроме старенькой мамы, видна.

Им, двоим неподкупным, понятен усталый мениск

и сердечная чаша твоя, и сердечная ноша –

отдохни, балерина, в прощальном поклоне склонись

и лети, улыбаясь, легко, будто завтра вернёшься.

* * *

Я дом ищу, увиденный во сне.

Проснувшись, но ещё не возвратившись,

я чувствую его от стен до крыши,

до воздуха, до тополя в окне,

я узнаю в рисунке облаков

небесных рыб, спустившихся за кормом,

и вижу, как проходит узким горлом

едва заметный снизу поплавок.

Мой дом выходит из пределов сна,

и за мгновенье до... могу успеть я

своё почти истёкшее бессмертье

коротким предисловием признать,

и начиная медленный подъём

из многолетней, поимённой пыли,

я, может быть, найду окно навылет

и, может быть, пройду из дома в дом.

* * *

Когда ты уйдёшь, растворится твоё волшебство,

пузырик живого дыхания двинется дальше

и всё, что ты выловил, выткал из творческой блажи,

осядет на плоскость, лишившись всего твоего.

Сказитель падёт на лицо, обрывая напев,

герои застынут, уткнувшись мечами в потёмки,

осколки сюжетов закрутятся в серой позёмке

и сгинут как не были, доворожить не успев.

Ты ладил слова, будто нежные сети вязал,

и нам, легковерным, показывал смутные дали,

где мы , шаг за шагом, в словах как в сетях увязали

и счастливы были, блаженно смыкая глаза.

Там было прекрасно – твои орхидеи цвели,

драконы парили, печалились бледные девы

и руки тянули в надежде, и тихое «где Вы?»

равняло с богами, и не было рядом земли.

Когда ты уйдёшь, растворится твоё волшебство,

рассохнутся сети, лишённые сладкого яда,

и та же земля, столько лет возлежавшая рядом,

прижмётся щекой в ожиданьи меня самого...

* * *

Ты в призывном молчаньи свечу, как звезду, зажигаешь.

Ты дышать забываешь, как будто по небу шагаешь.

Невесомый фонарик держа,

Улетает на время душа

От компьютера, книг, утюга, от тарелок и кружек,

От картонного домика с кошкой, цветами и мужем

И летит то ли вверх, то ли вглубь,

Словно Имя заветное с губ,

И кружится, танцует фонарик и длится свеченье,

Это всё – наяву, это просто твоё возвращенье,

И не страшно, что крылья несут

В тот же кукольный домик внизу.

АНГЕЛ

Седой, с большим животом, странный белёсый зверь,

время пришло, когда ему

близким видится дальнее, –

он бубнит, бормочет стихи,

которым сам, похоже, не верит,

а я за его спиной стою

и не знаю, он это или я.

Дома, их и нет давно,

теперь поселились в нём,

рядом звенит трамвай

и невероятен утренний запах из булочной,

он, тогдашний, ещё не обманут

ни трубами, ни водой, ни огнём,

и даже память об этом прошлом

не предвидится где-то в будущем,

длящемся здесь, сейчас, вот оно –

считает худой улов

из тоски-привычки по женщине,

столько лет мучительно уходящей,

стола, на котором ни разу

не нацарапано про любовь –

он так в ней ничего и не понял

ни сердцем, ни даже усталым хрящиком,

всё бегал, искал слова,

путешествуя по чужим смертям,

нужный ветер ловил,

по чужим откровениям странствуя ...

Теперь, несчастный, бормочет стихи,

а за спиной его – я

вою вслед, ибо снова не происходит

колебаний пространства.

* * *

Когда уже нельзя просить ещё

И поздно, поздно, даже если рано

Когда и небо всё – сплошная рана

И ты внутри, куда бы ты ни шёл,

Какую бы забаву ни творил,

Какую бы ни пестовал причуду –

От неба не уйти, оно повсюду

И больно прорастает изнутри,

Выталкивает старые счета,

Разламывает высохшие соты

И на смерть обречённые пустоты

Затягивает в синие цвета.

Ты плачешь и приветствуешь его

И старые часы швыряешь оземь,

И небо шаг за шагом входит в осень,

Вернее, осень движется в него.

Дай передышку мне, Господь,

Когда мне трудно превозмочь

Тепло домашнего уюта,

И за окном сплошная ночь,

И нужно руку дать кому-то,

Кто там, как в кассовом кино

Уже сползает в тёмный ужас,

А у меня – неспешный ужин,

Камин горит и свет притушен,

И подогретое вино.

Дай передышку до утра,

Чтобы у самого у рта

Её плечо дыханьем грелось,

И призывало нежность-белость

Во сне раскрытого бедра.

Мне б это всё ещё чуть-чуть,

И я по первому лучу...

Но ты мне даришь взгляд нестрогий,

Ты знаешь – я всю ночь в дороге

Несу фонарик... и шучу!

Мы вынырнули. Стоп. Всё так, но не совсем –

Я вынырнул один, найдя себя меж вами,

Был общим белый свет у нас над головами,

И берег вдалеке как в воздухе висел,

Всё ново было мне: и чистые цвета,

И явь живой воды, где тонко пели рыбы,

И были позади и жизнь, и смерть, и выбор,

И только тот же свет по-прежнему витал,

ГОРОД 1

Над городом, увязнувшим в земле,

Над всей землей, от неба отошедшей,

кружится вестник полусумасшедший

и бьётся боль в надломленном крыле.

Он смог взлететь и понял свой предел,

где запах пота борется с озоном

и видно,как в оцепененьи сонном

уходит город вниз под весом тел,

и в одурь, как в зыбучие пески,

сползают плазы, театры, караоке,

секс-шопы, фитнес-клубы, дрязги, склоки,

влечений приземлённые истоки,

предательства, измены от тоски –

кончаются отпущенные сроки,

и город погружается в пески…

Кричи, душа убогая, кричи!

Кружи и плачь над спальными районами,

тревожь их сон измученными стонами

в надежде быть услышанной в ночи.

Зажатая меж небом и землей,

гортанью приближаешь возмужанье

и круг за кругом, в долгом послушаньи

зовёшь и будишь спящий город мой.

* * *

В ту ночь был дождь. Нагретая земля

была сыта и влаги не просила,

она глотала воду через силу,

захлёбывалась, больше не могла,

пускала пузыри вокруг крыльца,

кружила дом, как брошенную лодку,

в которой двое... навзничь… локоть к локтю…

лежали, повторяя без конца

два слова... имени..., а дом, качаясь, плыл,

и в нём они друг друга окликали,

как будто дверь за дверью отмыкали

сокровищницы или же судьбы –

никто не знал. Я помню этот дождь –

он вдребезг напоил окно из рамы

и шёл по волосам, губам, глазам их,

смывая пыль... и опыт, память, боль, и ложь...

и был при этом бережен и тих –

они другие звуки различали –

любви – они в ту ночь меня зачали,

и ожил я любовью их двоих.

* * *

Остави, ослаби, прости беззаконие мне.

Я слуха и зренья лишился, мне память отшибло,

и так далеко до Тебя, что досадной ошибкой

я вижу себя иногда на большом полотне,

где тонкими нитями выткан высокий подъём

и чувства земные охвачены строгостью линий...

Прости, что мне ближе капризная женственность лилий

и запахи слова, и бёдер послушных излом.

Ослаби мученья и злые сомненья прости –

я руки тяну, разрываясь меж небом и плотью –

я твой полукровка, твоё боковое отродье,

которое не удержалось в отцовской горсти.

Я малую вечность обрёл для коротких забав

и долгие выдумал игры в разлуку и веру,

и солнцу, и сыну его, и попутному ветру

молился, и лишь имена застревали в зубах,

и всё, что осталось, и сколько осталось цвести –

мне руки смыкать в послушании плеч и коленей

и Слова касаться, и в радости прикосновений

к Тебе приближаться и вновь забываться. Прости...

ГОРОД 2

Хохочущий, забывший имена,

по купола ушедший в грязный сумрак,

ты мажешь кобальт ядовитой умброй,

боишься яви и не знаешь сна,

не различаешь крови и вина

и, если б встало солнце, ты бы умер.

Посмертным дымом выжженных лесов

от неба ты сумел отгородиться,

и над тобою умирают птицы,

в последний крик вложив последний зов,

и даже эха нет от голосов,

и скоро будет некому молиться –

прощальный луч пройдёт по чердакам

и станет красным – нож, и красной – булка,

и небо схлопнется как пыльная шкатулка,

отрезав путь немногим сквознякам,

и темнота, как смерть из переулка,

застопорит секунды на века.

* * *

Я лежу на земле. Сквозь меня прорастает трава,

дождевою водой, как слезами, меня омывает.

Я, наверно, лечу, по пути забывая слова,

и живая трава, словно землю, мне грудь разрывает.

Не осталось обид, и разлук пережить не дано…

Как ненужная милость, уходит нелепица звуков,

и в родных именах расплываются очерки букв,

и несётся навстречу раскрытое в небо окно,

за которым темно или мне не доступен тот свет –

между тенью и дном, замороченный в лютом посмертьи,

бесконечно молю о каком-то другом милосердьи,

о каком-то другом… милосердьи… которого нет.

* * *

Война приходит каждому своя,

селясь везде – внутри тебя и возле,

и делит белый свет на «до» и «после»,

в колокола тяжёлые звоня.

Небесный свод, теряя высоту,

становится землёй и пахнет хлебом,

и ты, ещё живой, взлетаешь в небо,

как часовой, забытый на посту.

Горячим пеплом замкнуты уста

и длится миг, и колокол всё глуше,

и сквозь тебя летят другие души,

кристалл земли деля на полюса.

ГОРОД 3

Город был видим и одновременно прозрачен,

город был выбелен солнцем и высушен плачем

долгой молитвы, в которой качался нелепо,

слепо цепляясь псалмами за гладкое небо,

помня иное, как лёгкими стрелами строки

в небо входили, как люди пророчили сроки...

Бог был везде, и душистым был хлеб, от молитвы

лопались камни и водами полнились миквы,

город толкался во мне перебоями пульса,

город рождался внутри или я в нём проснулся,

воздух глотая, пока меня распеленает

город, который меня узнаёт, вспоминает,

наверх выносит, на башни, мосты, галереи,

шепчет о камне, о дереве, хлебе, вине, Галилее,

тащит на рынки, где век очевидно условен,

мимо калёного зноя из тусклых жаровен,

мимо горячей халвы, молодого инжира,

мимо всего, что внутри меня жило и живо,

я захожу как частица в живые картины –

в городе этом начало всегда с середины,

не приближая финалом конца напряженья –

каждый финал забывает себя в продолженьи,

город идёт сквозь меня, обращается плачем,

город всё меньше реален, всё больше прозрачен,

город лицо поднимает, и некуда деться –

близкое небо, и стрелы, и боль псалмопевца...

* * *

Подступили к Земле – упаси нас, Господь, – времена.

Отвести бы глаза, да исчерпаны шансы ослепнуть –

серый клоун бросается в зрителей чёрною лентой

и, смеясь, подливает желающим злого вина,

корчит рожи, кружится, волнует пустым рукавом,

зазывает к себе, и теряются бедные души,

и вино прибывает, и в глотках всё суше и суше,

и не слышен почти, и почти не страшит приговор.

Там, на жёлтой арене, от крови ручных голубей

леденеет песок и румянец вливается в серость,

и почтенная публика страшно клянётся на верность,

отрекаясь от древних молитв и высоких скорбей,

от пророческих снов, где печальна живая вода

и живая печаль по-иному смеётся и плачет...

нестареющий клоун и шутит с народом, и скачет,

и понятнее неба и ближе его правота.

Или хлопнуть дверьми, или выдохнуть душу в шофар,

чтобы, стены разбив, отпустить голубей на свободу

и стоять на камнях, повторяя, что ведомы Богу

и сомненья твои, и случайные эти слова.

* * *

О рыбалке, о здоровье,

о погоде, о налогах,

о недавнем дне рожденья,

о домах подорожавших,

об отсутствии сортиров

у французских королей,

об истоках сквернословья,

о диете при изжогах,

о полезностях крещенья,

секса, сна, овсяной каши,

о количестве шекспиров

и надёжности дверей,

о загадках тамплиеров,

НЛО, кумранских свитков,

о спасеньи слабых в Боге

и о венах на ногах,

о лечении артритов

и о том, что всё от нервов,

об украденном Ван-Гоге

и о ценах на Гоа ...

и ползёт, ползёт упрямо

беспечальный серый творог,

поднимаясь незаметно

от оврагов до холмов,

накрывая пузырями

театры, цирки, мюзикхоллы,

пятна стынущих соборов

и профессорских домов,

наши слабенькие цели,

наши маленькие страсти,

наши трезвые сомненья

и уместную печаль ...

На Земле, как в страшной сказке,

застывают карусели

и синичка вязнет в клее,

о спасеньи щебеча.

* * *

Вечер. Всё знакомо, привычно, как будто просто –

пустой дом, компьютер, постаревшая кошка

всё ходит и ходит, головой припадая к полу,

жена, как всегда, на занятиях – ищет дорогу к Богу,

ты – за столом, под лампой, превращаешь себя в работу,

в доме – никого, кто мешал бы ощутить свободу,

полнейшую, абсолютную, невозможно представить.

В здешнем языке есть долгое слово «дайвинг»,

когда всё глубже и глубже, дальше от верхнего света,

где подводные тайны несовместимы с природой ветра,

с воздухом, который ты, на глубине, как лекарство, цедишь,

и пока он есть, его не ценишь.

Сквозь тяжёлую воду угадываешь бывшие выси –

всё было совсем не так, ты знаешь, и сам с этим знанием свыкся,

но опять приближаешь лицо к, может, бывшему чем-то,

забавно, что у вас общее настоящее, и оно плачевно.

Ты бодришься, о тщете сует философствуя,

видишь, как цитаты поднимаются наверх,

возвращаясь в частицы воздуха,

так стыдно нужного, чтоб хоть как-то звучал

твой

безукоризненный лепет,

и вдруг понимаешь, что ищешь, и благодаришь ту свободу,

которая

долготерпит.

* * *

Я жизнь свою живу, как будто Бога нет,

как будто я – один, а жизни – слишком много,

и шепчет в глубине, что нет меня для Бога,

какой-то из двоих, ютящихся во мне.

Я книги прочитал, услышал всё, что мог,

обрёл – что не хотел, нашёл – что не искалось,

и только женских губ горячечная алость

напоминает мне, что выше – только Бог,

которому нет дел до наших пиктограмм,

изысканных стихов и выведенных формул,

который добровольно служит нашим кормом,

когда приходит день и мы возводим Храм.

Сегодня и всегда в виду Его вершин

мятежные сердца, поднявшись и склонившись,

рождают вновь слова, оставленные Им же,

и счастливо несут младенчество души.

ИЗРАИЛЬ

Здесь время такое – не знаешь, плывёшь ли, летишь,

гортанная речь высекает из воздуха ветер

и кольца свивает из Чисел, Исходов и Мишн,

и бьётся псалмами в субботнем огне семисвечий

над юностью новой, где мёдом течёт апельсин,

над морем ночным, где гуляют, целуются, стонут,

над строем палаток, где полог под утро отогнут

и губы солдаток шершавят песок и хамсин –

их время, как небо, встречает сухой синевой,

их сок не разбавлен, и пули всегда боевые,

их смерть и любовь поражают, поверьте, навылет,

и нет ничего, что в себе не вмещает всего.

Здесь переплетаются память и возраст любви,

и свадебным красным вином умащаются камни,

и слово изгнанья приемлет заблудший левит,

и к Слову прощенья, снискав, припадает губами...

ГОРОД 4. ( ВЕНЕЦИЯ)

Конечно, дружок, поезжай, в этих улицах древних

настигнет, надеюсь, тебя благотворная жажда

и в горло прольётся густое холодное время,

и старые зёрна дождутся обещанной жатвы,

езжай, походи по капеллам, с лица незаметным,

почувствуй, насколько сумеешь, иное молчанье,

иное, поверь, чем печали твои за плечами,

напрасно боишься – ему не отыщешь замены.

Езжай, покорми голубей, прокатись на гондоле,

потри безымянные плиты подошвенной кожей,

сегодня Сан-Марко, а завтра другое, но то же,

всё едешь куда-то, а сам убегаешь от боли,

езжай, этот город, каналами пойманный в сети,

беспечен как запахи кофе, телячьей печёнки,

там даже зимой всё иначе, и мысли о смерти

слегка опьяняют, как в юности мысли о чём-то,

вдохни эту странную смесь, посчитай это долгом,

монеткой расплатишься, с мостика брошенной завтра,

вода прибывает лениво, ни брызг, ни азарта.

Езжай. Возвращайся. Расскажешь. Увидимся. С Богом.

Мирились, ругались, мирились, ругались опять,

желтели цветы на окне, он держался за сердце

и чистил картошку на суп, ненавидя себя,

и кашу варил, понимая, что некуда деться.

Молчали неделями, кошка, срываясь на вой,

пыталась очистить жилище от зреющей смерти

и, слыша их мысли, трясла невпопад головой

и когти ломала, следы оставляя на дверце.

Он всё-таки умер, жена не осталась в долгу,

усердно читала псалмы, о душе беспокоясь,

отмыла, покрасила стены, очистила совесть

и книги его с инструментом сложила в углу,

потом их забрали, и снова – цветы на окне,

и сын приходил, навещал, правда, реже и реже,

ей часто казалось, что стало всё хуже, чем прежде,

наверно казалось, но дальше.. уже не ко мне.

* * *

Ни память, ни звериная тоска

не мучили, и даже чувство дома,

прекрасное, мне не было знакомо,

потёртых фотографий в кошельке

себя во время оно не таскал

и с родиной вдвоём, щека к щеке,

однажды встал, навечно расставаясь,

тараня переполненный вокзал,

друзья, за загородкой оставаясь,

махали мне, я тоже им махал,

толкал багаж, руки не опускал,

натужно выворачивая шею,

их лица отдалялись, хорошели,

и самолёт за окнами мигал...

был девяностый, я тогда сбегал

куда не зная, только бы успеть,

казалось, отодвинулась, застыла

Москва моя и целится в затылок,

прищурившись – безделица, пустяк,

не годный для работы известняк,

забывший об оседлости обмылок,

незваный, затесавшийся в гостях,

когда б давнишний друг степей калмык,

и этот должен пламенно, как мы,

не покладая, множить поголовье,..

ах, родина, как много в этом слове

переплелось кореньев и ботвы –

не выползти на грунт сухой и ровный,

внутри тебя, болотистой, огромной,

зубами клацал пионерский горн

дуэтом хриплым с комсомольской домной

и с песнями о главном шёл на корм

народ, ленинианами обвит,

нигде другой такой страны не зная...

мне повезло с билетом до Синая,

измены нет, где не было любви,

я убежал, свалил, свинтил, слинял,

спасибо, ангел, вытащил меня

и перенёс на дальний край земли,

здесь небеса добры и чисто поле,

и новый день благословен с утра,

скажи мне, родинка, кто у тебя украл

всё это и костями завалил

по мозжечок и твой покой, и волю,..

а счастья нет – дерутся по углам

проклятые твои координаты,

так черти рвут души кусок отнятый,

где ненависть с любовью пополам.

31 марта 2017

* * *

Нигде в этом доме нет ровного места –

качается лампа, подушка съезжает,

то влево, то вправо скользит занавеска,

и волны гуляют в тарелке со щами.

С деревьями вместе качаются птицы,

колеблются в лужах фонарные пятна,

и улица, мерно качаясь, стремится

куда-то и тут же стремится обратно.

Качается город до самого леса,

до затхлого озера в мартовской ряске,

и справа, и слева живёт равновесье

неровное, как утоление страсти,

бессонное, как долговая расписка,

конечное, как возвращенье к началу,

ущербное, если доступное близко,

прекрасное, если рождение чада.

От капель на окнах до целой планеты

качается всё подтверждением сути –

чем больше мы люди, тем ближе нам небо,

чем больше в нас неба, тем больше мы люди.

* * *

Присядь, дружок, блаженствуй, посмотри –

уютен домик, свет горит внутри,

и чай горяч, и сладок тёплый мякиш,

метель который день кружит в окне,

но что в нём ты без устали маячишь

и маешься на медленном огне,

что ищешь в этом снежном молоке ?

Там вьюга веселится налегке,

а ты как будто с нею хороводишь,

забыл про чёрный чай и мягкий хлеб,

качаешься, бормочешь нараспев

и незаметно сам в позёмку входишь,

где воздух месит ведьмина метла

и каждая снежинка как игла,

направлена в тебя для большей боли,

ужель, дружок, совсем невмоготу

и с этой стороны идёшь на ту,

чтоб только исцелиться от неволи,

Бог весть куда и как всегда один

застывший нарушаешь карантин

пространства, не совместного с надеждой,

где прожито всего хоть пруд пруди,

и пропадом, и нужно перейти

и обсушиться от тоски натекшей.

Всё так. И остаётся за спиной

твоё жилище, ставшее стеной,

аэропортом, пристанью, вокзалом,

стихающей волной от корабля,

звездой остывшей, той, что отмерцала,

и ты идёшь, спасибо говоря,

кому не зная, всё равно кому,

скорее сердцу, нежели уму,

бессмысленно шепча, прощая всех,

шагаешь, будто колышки вбиваешь,

на что-то уповая, убываешь,

не ведая куда, возможно, вверх.

5 марта 2017

НОВОГОДНЕЕ

Всех новостей – что поменялась дата,

грузовичок, утопленный в метели,

сменён на новый, и опять куда-то

ползём ли, едем, душу пряча в теле,

качаемся, летим над занесённым

пространством, бывшим новыми годами,

и добровольно ни о чём не помним,

что сдуру в новогодьях загадали,

надеемся ? О да, но еле слышно

себе самим, не вслух, ни даже втуне

не признаёмся, почему не вышло

бессмертия, и всё равно пируем,

уже не горячась, не обещая,

шампанское искрит, глаза не щиплет,

душа, не замечая обнищанья,

хоронится в подарках и пожитках,

торопит за восторгами в поездки

и вопрошаний пошлого занудства

бежит, из года в год теряя в весе,

и для бессмертья некогда проснуться.