9с. Студенты

Если в рецепте непонятен какой-то термин, смотрите в Большом Кулинарном Словаре: А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Ы  Э  Ю  Я 
Ссылки на словарь есть на каждой кулинарной странице.

СТУДЕНТЫ

 
До реакции восьмидесятых годов Москва жила своею жизнью, а университет - своею.

Студенты в основной своей части еще с шестидесятых годов состояли из провинциальной бедноты, из разночинцев, не имевших ничего общего с обывателями, и ютились в "Латинском квартале", между двумя Бронными и Палашевским переулком, где немощеные улицы были заполнены деревянной стройкой с мелкими квартирами.

Кроме того, два больших заброшенных барских дома дворян Чебышевых, с флигелями, на Козихе и на Большой Бронной почти сплошь были заняты студентами.

Первый дом назывался между своими людьми "Чебышевская крепость", или "Чебыши", а второй величали "Адом". Это - наследие нечаевских времен. Здесь в конце шестидесятых годов была штаб - квартира, где жили студенты - нечаевцы и еще раньше собирались каракозовцы, члены кружка "Ад". В каждой комнатушке студенческих квартир "Латинского квартала" жило обыкновенно четверо. Четыре убогие кровати, они же стулья, столик да полка книг.

Одевалось студенчество кто во что, и нередко на четырех квартирантов было две пары сапог и две пары платья, что устанавливало очередь: сегодня двое идут на лекции, а двое других дома сидят; завтра они пойдут в университет.

Обедали в столовых или питались всухомятку. Вместо чая заваривали цикорий, круглая палочка которого, четверть фунта, стоила три копейки, и ее хватало на четверых дней на десять.

К началу учебного года на воротах каждого дома висели билетики - объявления о сдаче комнат внаймы. В половине августа эти билетики мало - помалу начинали исчезать.

В семидесятых годах формы у студентов еще не было, но все - таки они соблюдали моду, и студента всегда можно было узнать и по манерам, и по костюму. Большинство, из самых радикальных, были одеты по моде шестидесятых годов: обязательно длинные волосы, нахлобученная таинственно на глаза шляпа с широченными полями и иногда - верх щегольства - плед и очки, что придавало юношам ученый вид и серьезность. Так одевалось студенчество до начала восьмидесятых годов, времени реакции.

Вступив на престол, Александр III стал заводить строгие порядки. Они коснулись и университета. Новый устав 1884 года уничтожил профессорскую автономию и удвоил плату за слушание лекций, чтобы лишить бедноту высшего образования, и, кроме того, прибавился новый расход - студентам предписано было носить новую форму: мундиры, сюртуки и пальто с гербовыми пуговицами и фуражками с синими околышами.

Устав окончательно скрутил студенчество. Пошли петиции, были сходки, но все это не выходило из университетских стен. "Московские ведомости", правительственная газета, поддерживавшая реакцию, обрушились на студентов рядом статей в защиту нового устава, и первый выход студентов на улицу был вызван этой газетой.

Большая Дмитровка, начинаясь у Охотного ряда, оканчивается на той части Страстного бульвара, которая называется Нарышкинским сквером.

Третий дом на этой улице, не попавший в руки купечества, заканчивает правую сторону Большой Дмитровки, выходя и на бульвар. В конце XVIII века дом этот выстроил ротмистр Талызин, а в 1818 году его вдова продала дом Московскому университету. Ровно сто лет, с 1818 по 1918 год, в нем помещалась университетская типография, где сто лет печатались "Московские ведомости".

Дом, занятый типографией, надо полагать, никогда не ремонтировался и даже снаружи не красился. На вид это был неизменно самый грязный дом в столице, с облупленной штукатуркой, облезлый, с никогда не мывшимися окнами, закоптелыми изнутри. Огромная типография освещалась керосиновыми коптилками, отчего потолки и стены были черны, а приходившие на ночную смену наборщики, даже если были блондины, ходили брюнетами от летевшей из коптилок сажи. Типография выходила окнами на Дмитровку, а особняк, где были редакция и квартира редактора, - на сквер.

Постановив на сходке наказать "Московские ведомости" "кошачьим концертом", толпы студентов неожиданно для полиции выросли на Нарышкинском сквере, перед окнами газеты, и начался вой, писк, крики, ругань, и полетели в окна редактора разные пахучие предметы, вроде гнилых огурцов и тухлых яиц.

Явилась полиция, прискакал из соседних казарм жандармский дивизион, и начался разгон демонстрантов. Тут уже в окна газеты полетели и камни, зазвенели стекла...

Посредине бульвара конные жандармы носились за студентами. Работали с одной стороны нагайками, а с другой - палками и камнями. По бульвару метались лошади без всадников, а соседние улицы переполнились любопытными. Свалка шла вовсю: на помощь полиции были вызваны казаки, они окружили толпу и под усиленным конвоем повели в Бутырскую тюрьму. "Ляпинка" - описанное выше общежитие студентов Училища живописи - вся сплошь высыпала на бульвар.

Когда окруженную на бульваре толпу студентов, в числе которой была случайно попавшая публика, вели от Страстного к Бутырской тюрьме, во главе процессии обращал на себя внимание великан купчина в лисьей шубе нараспашку и без шапки. Это был подрядчик - строитель Громов. Его знала вся Москва за богатырскую фигуру. Во всякой толпе его плечи были выше голов окружающих. Он попал совершенно случайно в свалку прямо из трактира. Конный жандарм ударил его нагайкой по лицу. В ответ на это гигант сорвал жандарма с лошади и бросил его в снег. И в результате его степенство шагал в тюрьму.

На улице его приказчик, стоявший в числе любопытных на тротуаре, узнал Громова.

- Сидор Мартыныч, что с вами? - крикнул он.

- Агапыч, беги домой, скажи там, что я со скубентами в ривалюцию влопалси! - изо всех сил рявкнул Громов.

- Революция... Революция... - отозвалось в толпе и покатилось по всей Москве.

Но до революции было еще далеко!

Как это выступление, так и ряд последующих протестов, выражавшихся в неорганизованных вспышках, оставались в стенах университета. Их подавляли арестами и высылками, о которых большинство москвичей и не знало, так как в газетах было строго запрещено писать об этом.

В 1887 году, когда к студенческому уставу были прибавлены циркуляры, ограничивавшие поступление в университет, когда инспекция и педеля, эти университетские сыщики, вывели из терпения студентов, опять произошли крупные уличные демонстрации, во время которых было пущено в ход огнестрельное оружие, но и это для большой публики прошло незаметно.

С каждым годом все чаще и чаще стали студенты выходить на улицу. И полиция была уже начеку. Чуть начнут собираться сходки около университета, тотчас же останавливают движение, окружают цепью городовых и жандармов все переулки, ведущие на Большую Никитскую, и огораживают Моховую около Охотного ряда и Воздвиженки. Тогда открываются двери манежа, туда начинают с улицы тащить студентов, а с ними и публику, которая попадается на этих улицах.

Самым ярким в прошлом столетии было студенческое выступление, после которого более ста пятидесяти студентов было отдано в солдаты, и последующие за ним, где требовали отмены "временных правил", на основании которых правительство и отдало студентов в солдаты.

Эта мера, в связи с волнениями студентов, вызвала протест всей интеллигенции и полное сочувствие к студенчеству в широких слоях населения. Но в печати никаких подробностей и никаких рассуждений не допускалось: говорили об этом втихомолку.

Тогда ходило по рукам много нелегальных стихотворений. Вот одно из них:

СЕЙТЕ!

"Сейте разумное, доброе, вечное" [cтрока из стихотворения Н. А. Некрасова "Сеятелям"]. 
Сейте студентов по стогнам земли, 
Чтобы поведать все горе сердечное 
Всюду бедняги могли. 
Сейте, пусть чувство растет благородное, 
Очи омочит слеза, - 
Сквозь эти слезы пусть слово свободное 
Руси откроет глаза, 
Пусть все узнают, что нравами грубыми 
Стали опять щеголять, 
Снова наполнится край скалозубами, 
Чтоб просвещение гнать. 
Пусть все узнают: застенки по - старому, 
И палачи введены, 
Отданы гневу их дикому, ярому 
Лучшие силы страны. 
Вольные степи ветрами обвеяны, 
Русь широка и грозна - 
Вырастет новое - всюду посеяны 
Светлых идей семена. 
Те, что упорно и долго не верили 
Правде свободных идей, 
Ныне поймут - обсчитали, обмерили, 
Выгнали их сыновей. 
Всех разогнали, а всех ли вы выбили, 
Сделавши подлость и срам? 
Это свершили вы к вашей погибели. 
Память позорная вам!

И действительно, разбросанные в войска по разным городам России студенты были приняты везде радушно и везде заговорили о том, о чем прежде молчали. Это революционизировало и глухую провинцию.

Другое стихотворение, "Судак и обер - полицмейстер", описывающее усмирение студенческих беспорядков в Москве, тоже не проскочило в печать, но распространялось в литографских оттисках:

Я видел грозные моменты, 
Досель кружится голова... 
Шумели буйные студенты, 
Гудела старая Москва, 
Толпы стремились за толпами... 
Свистки... Ура... Нагайки... Вой... 
Кругом войска... за казаками 
Трухтит жандармов синий строй. 
Что улица - картины те же, 
Везде народ... Везде войска... 
Студенты спрятаны в манеже, 
Шумят, как бурная река. 
И за студентами загнали 
В манеж испуганный народ, 
Всех, что кричали, не кричали, 
Всех, кто по улице пройдет, - 
Вали в манеж! А дело жарко, 
Войскам победа не легка... 
Лови! Дави! Идет кухарка, 
Под мышкой тащит судака... 
Вскипели храбрые войска! 
Маневр... Другой... И победили! 
Летят кто с шашкой, кто с штыком, 
В манеже лихо водворили 
Кухарку с мерзлым судаком...

Когда кухарку с судаком действительно загнали в манеж, а новая толпа студентов высыпала из университета на Моховую, вдруг видят: мчится на своей паре с отлетом, запряженной в казенные, с высокой спинкой, сани, сам обер - полицмейстер. В толпе студентов, стоявших посредине улицы, ему пришлось задержаться и ехать тихо.

- Я вас прошу разойтись! - закричал, приподнявшись в санях, генерал.

В ответ - шум, а потом сзади саней взрыв хохота и крики:

- Долой самодержавие! И опять хохот и крики:

- Долой самодержавие!.. Долой!..

Взбешенный полицмейстер вскакивает в ворота манежа и натыкается на кухарку с судаком, которая хватает его за рукав и вопит:

- Ваше благородие, выпустите! Рыбина - то протухнет...

И тычет в него оттаявшим судаком. А у подъезда, под хохот толпы, городовые сдирают с задка полицмейстерских саней широкую полосу бумаги с яркой надписью: "Долой самодержавие!"

Во время остановки студенты успели наклеить на сани одну из афиш, сработанных художниками в "Ляпинке" для расклейки по городу: "Долой самодержавие!"

Этот лозунг, ставший впоследствии грозным, тогда еще был новинкой. Московский университет. "Татьянин день", 12 января старого стиля, был студенческий праздник в Московском университете.

Никогда не были так шумны московские улицы, как ежегодно в этот день. Толпы студентов до поздней ночи ходили по Москве с песнями, ездили, обнявшись, втроем и вчетвером на одном извозчике и горланили. Недаром во всех песенках рифмуется: "спьяна" и "Татьяна"! Это был беззаботно - шумный гулящий день. И полиция, - такие она имела расчеты и указания свыше, - в этот день студентов не арестовывала. Шпикам тоже было приказано не попадаться на глаза студентам.

Тогда любимой песней была "Дубинушка".

12 января утром - торжественный акт в университете в присутствии высших властей столицы. Три четверти зала наполняет студенческая беднота, промышляющая уроками: потертые тужурки, блины - фуражки с выцветшими добела, когда - то синими околышами... Но между ними сверкают шитые воротники роскошных мундиров дорогого сукна на белой шелковой подкладке и золочеными рукоятками шпаг по моде причесанные франтики; это дети богачей.

По окончании акта студенты вываливают на Большую Никитскую и толпами, распевая "Gaudeamus igitur" ["Итак, радуйтесь, друзья..." (название старинной студенческой песни на латинском языке)], движутся к Никитским воротам и к Тверскому бульвару, в излюбленные свои пивные. Но идет исключительно беднота; белоподкладочники, надев "николаевские" шинели с бобровыми воротниками, уехали на рысаках в родительские палаты.

Зарядившись в пивных, студенчество толпами спускается по бульварам вниз на Трубную площадь, с песнями, но уже "Gaudeamus" заменен "Дубинушкой". К ним присоединилось уже несколько белоподкладочников, которые, не желая отставать от товарищей, сбросили свой щегольской наряд дома и в стареньких пальтишках вышагивают по бульварам. Перед "Московскими ведомостями" все останавливаются и орут:

И вырежем мы в заповедных лесах 
На барскую спину дубину...

И с песнями вкатываются толпы в роскошный вестибюль "Эрмитажа", с зеркалами и статуями, шлепая сапогами по белокаменной лестнице, с которой предупредительно сняты, ради этого дня, обычные мягкие дорогие ковры.

Еще с семидесятых годов хозяин "Эрмитажа" француз Оливье отдавал студентам на этот день свой ресторан для гулянки.

Традиционно в ночь на 12 января огромный зал "Эрмитажа" преображался. Дорогая шелковая мебель исчезала, пол густо усыпался опилками, вносились простые деревянные столы, табуретки, венские стулья ... В буфете и кухне оставлялись только холодные кушанья, водка, пиво и дешевое вино. Это был народный праздник в буржуазном дворце обжорства.

В этот день даже во времена самой злейшей реакции это был единственный зал в России, где легально произносились смелые речи. "Эрмитаж" был во власти студентов и их гостей - любимых профессоров, писателей, земцев, адвокатов.

Пели, говорили, кричали, заливали пивом и водкой пол - в зале дым коромыслом! Профессоров поднимали на столы... Ораторы сменялись один за другим. Еще есть и теперь в живых люди, помнящие "Татьянин день" в "Эрмитаже", когда В. А. Гольцева после его речи так усиленно "качали", что сюртук его оказался разорванным пополам; когда после Гольцева так же энергично чествовали А. И. Чупрова и даже разбили ему очки, подбрасывая его к потолку, и как, тотчас после Чупрова, на стол вскочил косматый студент в красной рубахе и порыжелой тужурке, покрыл шум голосов неимоверным басом, сильно ударяя на "о", по - семинарски:

- То - оварищи!.. То - оварищи!..

- Долой! Долой! - закричали студенты, увлеченные речами своих любимых профессоров. - То - оварищи! - упорно гремел бас. - До - о - олой! - вопил зал, и ближайшие пытались сорвать оратора со стола.

Но бас новым усилием покрыл шум:

- Да, долой!.. - грянул он, грозно подняв руки, и ближайшие смолкли.

- Долой само - державие! - загремел он еще раз и спрыгнул в толпу.

Произошло нечто небывалое... Через минуту студента качали, и зал гремел от криков. А потом всю ночь на улицах студенты прерывали свои песни криками:

- Долой самодержавие!..

И этот лозунг стал боевым кличем во всех студенческих выступлениях. Особенно грозно прозвучал он в Московском университете в 1905 году, когда студенчество слилось с рабочими в университетских аудиториях, открывшихся тогда впервые для народных сходок. Здесь этот лозунг сверкал и в речах и на знаменах и исчез только тогда, когда исчезло самодержавие.

В стенах Московского университета грозно прозвучал не только этот боевой лозунг пятого года, но и первые баррикады в центре столицы появились совершенно стихийно пятнадцатого октября этого года тоже в стенах и дворах этого старейшего высшего учебного заведения.

Comments