9ч. «Олсуфьевская крепость»

Если в рецепте непонятен какой-то термин, смотрите в Большом Кулинарном Словаре: А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Ы  Э  Ю  Я 
Ссылки на словарь есть на каждой кулинарной странице.

«ОЛСУФЬЕВСКАЯ КРЕПОСТЬ»

 
На Тверской, против Брюсовского переулка, в семидесятые и в начале восьмидесятых годов, почти рядом с генерал - губернаторским дворцом, стоял большой дом Олсуфьева - четырехэтажный, с подвальными этажами, где помещались лавки и винный погреб. И лавки и погребок имели два выхода на улицу и во двор - и торговали на два раствора.
 
Погребок торговал через заднюю дверь всю ночь. Этот оригинальной архитектуры дом был окрашен в те времена в густой темно - серый цвет. Огромные окна бельэтажа, какие - то выступы, а в углублениях высокие чугунные решетчатые лестницы - вход в дом. Подъездов и вестибюлей не было. Посредине дома - глухие железные ворота с калиткой всегда на цепи, у которой день и ночь дежурили огромного роста, здоровенные дворники. Снаружи дом, украшенный вывесками торговых заведений, был в полном порядке. Первый и второй этажи сверкали огромными окнами богато обставленных магазинов. Здесь были модная парикмахерская Орлова, фотография Овчаренко, портной Воздвиженский. Верхние два этажа с незапамятных времен были заняты меблированными комнатами Чернышевой и Калининой, почему и назывались "Чернышами".
 
В "Чернышах" жили актеры, мелкие служащие, учителя, студенты и пишущая братия.
 
В 1876 году здесь жил, еще будучи маленьким актером Малого театра, М. В. Лентовский: бедный номеришко, на четвертом этаже, маленькие два окна, почти наравне с полом, выходившие во двор, а имущества всего - одно пальтишко, гитара и пустые бутылки.
 
В квартире номер сорок пять во дворе жил хранитель дома с незапамятных времен. Это был квартальный Карасев, из бывших городовых, любимец генерал - губернатора князя В. А. Долгорукова, при котором он состоял неотлучным не то вестовым, не то исполнителем разных личных поручений. Полиция боялась Карасева больше, чем самого князя, и потому в дом Олсуфьева, что бы там ни делалось, не совала своего носа.
 
Владелец дома, отставной штабс - капитан Дм. Л. Олсуфьев, ничего общего с графом Олсуфьевым не имеющий, здесь не жил, а управлял домом бывший дворник, закадычный друг Карасева, который получал и с него и с квартирантов, содержателей торговых заведений, огромные деньги.
 
Но не этот наружный корпус давал главный доход домовладельцам. За вечно запертыми воротами был огромнейший двор, внутри которого - ряд зданий самого трущобного вида. Ужас берет, когда посмотришь на сводчатые входы с идущими под землю лестницами, которые вели в подвальные этажи с окнами, забитыми железными решетками.
 
Посредине двора - огромнейший флигель. Флигеля с боков, и ни одного забора, через который можно перелезть. Словом, один выход - только через охраняемую калитку. А народу было тысячи полторы.
 
Недаром дом не имел другого названия, как "Олсуфьевская крепость" - по имени его владельца.
 
В промозглых надворных постройках - сотни квартир и комнат, занятых всевозможными мастерскими.
 
Пять дней в неделю тихо во дворе, а в воскресенье и понедельник все пьяно и буйно: стон гармоники, песни, драки, сотни полуголых мальчишек - учеников, детишки плачут, ревут и ругаются ученики, ни за что ни про что избиваемые мастерами, которых и самих так же в ученье били.
 
И ничего не видно и не слышно с улицы за большим двором, а ворота заперты, только в калитку иногда ныряли квартиранты, которые почище одеты. Остальные вечно томились в крепости.
 
"Мастеровщики" населяли все это огромное владение, а половина здешней мастеровщины - портные. Половина портных были бездомные пьяницы и были самыми выгодными, самыми дешевыми и беззащитными работниками.
 
Пьянство здесь поддерживалось самими хозяевами: оно приковывало к месту. Разутому и раздетому куда идти? Да и дворник в таком виде не выпустит на улицу, и жаловаться некому.
 
"Раки" было общее название этих людей. И сидели "раки" годами в своих норах, полураздетые, босые, имея только общие опорки, чтобы на двор выбегать, накинув на истлевшую рубаху какие - нибудь лохмотья. Мечтой каждого был трактир, средством достижения - баня. Покупалась на базаре дешевого ситцу рубаха, нанковые портки, и в канун праздника цербер - дворник выпускал "раков" за железные ворота как раз против Брюсовского переулка, в Стрельцовские бани. Здесь они срывали с себя лохмотья и, выпарившись, уже облеченные во все чистенькое, там же за пятак остригшись, шли в трактир Косоурова рядом с банями, а оттуда, в сопровождении трезвых товарищей, уже ночью исчезали в воротах "крепости".
 
Мастеровые в будние дни начинали работы в шесть - семь часов утра и кончали в десять вечера. В мастерской портного Воздвиженского работало пятьдесят человек. Женатые жили семьями в квартирах на дворе, а холостые с мальчиками - учениками ночевали в мастерских, спали на верстаках и на полу, без всяких постелей: подушка - полено в головах или свои штаны, если еще не пропиты.
 
К шести часам утра кипел ведерный самоварище, заблаговременно поставленный учениками, которые должны были встать раньше всех и уснуть после всех.
 
У всякого своя кружка, а то просто какая - нибудь банка. Чай хозяйский, а хлеб и сахар свой, и то не у всех. В некоторых мастерских мальчикам чай полагался только два раза в год - на рождество и на пасху, по кружке:
 
- Чтоб не баловались!
 
После больших праздников, когда пили и похмелялись неделями, садились за работу почти голыми, сменив в трактире единственную рубашку на тряпку, чтобы только "стыд прикрыть".
 
Кипяток в семь часов разливали по стаканам без блюдечек, ставили стаканы на каток, а рядом - огромный медный чайник с заваренным для колера цикорием. Кухарка (в мастерских ее звали "хозяйка") подавала по куску пиленого сахара на человека и нарезанный толстыми ломтями черный хлеб. Посуду убирали мальчики. За обедом тоже служили мальчики. И так было во всей Москве - ив больших мастерских, и у "грызиков".
 
Мастера бросали работу, частью усаживались, как работали, "ноги калачиком", на катке вокруг чашек, а кому не хватало места, располагались стоя вместе с мальчиками и по очереди черпали большими деревянными ложками щи.
 
Обедали не торопясь. "Хозяйка" несколько раз подливала щи, потом вываливала в чашку нарезанную кусочками говядину, и старший из мастеров стучал ложкой по краю чашки.
 
Это в переводе на человеческую речь значило: "Таскай со всем". После этого тихо и степенно каждый брал в ложку по одному кусочку мяса, зная, что если захватит два кусочка, то от старшего по лбу ложкой влетит.
 
Ели молча, ложку после каждого глотка клали на каток и снова, прожевав мясо и хлеб, черпали вторую.
 
За кашей, всегда гречневой, с топленым салом, а в постные дни с постным маслом, дело шло веселей: тут уже не зевай, а то ложкой едва возьмешь, она уже по дну чашки стучит.
 
После обеда мальчики убирают посуду, вытирают каток, а портные садятся тотчас же за работу. Посидев за шитьем час, мастера, которым есть что надеть, идут в трактир пить чай и потом уже вместе с остальными пьют второй, хозяйский чай часов в шесть вечера и через полчаса опять сидят за работой до девяти.
 
В девять ужин, точнее, повторение обеда.
 
"Грузиками" назывались владельцы маленьких заведений, в пять - шесть рабочих и нескольких же мальчиков с их даровым трудом. Здесь мальчикам было еще труднее: и воды принеси, и дров наколи, сбегай в лавку - то за хлебом, то за луком на копейку, то за солью, и целый день на посылках, да еще хозяйских ребят нянчи! Вставай раньше всех, ложись после всех.
 
Выбежать поиграть, завести знакомство с ребятами - минуты нет. В "Олсуфьевке" мальчикам за многолюдностью было все - таки веселее, но убегали ребята и оттуда, а уж от "грызиков" - то и дело. Познакомятся на улице с мальчишками - карманниками, попадут на Хитровку и делаются жертвами трущобы и тюрьмы... Кроме "мастеровщины", здесь имели квартиры и жили со своими артелями подрядчики строительных работ: плотники, каменщики, маляры, штукатуры, или, как их в Москве звали, "щекатуры". Были десятки белошвейных мастерских, портнишек, вязальщиц, были прачечные. Это самые тихие и чистенькие квартиры, до отказа набитые мастерицами и ученицами, спавшими в мастерских вповалку, ходившими босиком, пока не выйдут из учениц в мастерицы. Их, как и мальчиков, привозили из деревни и отдавали в ученье на четыре - пять лет без жалованья и тем прикрепляли к месту. Отбывшие срок учения делались мастерами и мастерицами и оставались жить у своих хозяев за грошовое жалованье. Некоторые обзаводились семьями.
 
В "Олсуфьевке" жили поколениями. Все между собой были знакомы, подбирались по специальностям, по состоянию и поведению. Пьяницы (а их было между "мастеровщиной" едва ли не большинство) в трезвых семейных домах не принимались. Двор всегда гудел ребятишками, пока их не отдадут в мастерские, а о школах и не думали. Маленьких не учили, а подросткам, уже отданным в мастерские, учиться некогда.
 
Взрослые дочери хозяев и молодые мастерицы, мальчики, вышедшие в мастера, уже получавшие жалованье, играли свадьбы, родня росла, - в "Олсуфьевке" много было родственников.
 
В большие праздники в семейных квартирах устраивали вечеринки. Но таких скромных развлечений было мало среди общего пьяного разгула. Поголовное пьянство обыкновенно бывало на масленице и на святках. Ходили из квартиры в квартиру ряженые, с традиционной "козой", с барабаном и "медведем" в вывороченном полушубке. Его тащил на цепи дед - вожатый с бородой из льна, и медведь, гремя цепью, показывал, как ребята горох в поле воруют, как хозяин пляшет и как барин водку пьет и пьяный буянит. Конечно, медведю подносили водки, и он уже после второй - третьей вечеринки сваливался и засыпал в сенях, а если буянил, то дворники отправляли его в подвал.
 
У скромной, семейной работающей молодежи "Олсуфьевской крепости" ничего для сердца, ума и разумного веселья - ни газет, ни книг и даже ни одного музыкального инструмента. Бельэтаж гагаринского дворца, выходившего на улицу, с тремя большими барскими квартирами, являл собой разительную противоположность царившей на дворе крайней бедноте и нужде. Звуки музыки блестящих балов заглушали пьяный разгул заднего двора в праздничные дни.
 
В семейных квартирках надворных флигелей были для молодежи единственным весельем - танцы. Да и только один танец - кадриль. Да и то без музыки.
 
В праздничные дни, когда мужское большинство уходило от семей развлекаться по трактирам и пивным, мальчики - ученики играли в огромном дворе, - а дома оставались женщины, молодежь собиралась то в одной квартире, то в другой, пили чай, грызли орехи, дешевые пряники, а то подсолнухи.
 
Разговоры вертелись только на узких интересах своей специальности или в области сплетен. Молодежь начинала позевывать. Из отворенного окна бельэтажа гагаринского дворца послышалась музыка.
 
- Ну чего же вы? Там уже начали!..
 
С веселыми лицами вскакивают чистенько одетые кавалеры и приглашают принаряженных барышень.
 
- Позвольте вас пригласить на кадрель!
 
Мигом отодвигается в угол чайный стол, пожилые маменьки и тетеньки усаживаются вдоль стен, выстраиваются шесть пар, посредине чисто вымытого крашеного пола, танцующие запевают:
 
Во саду ли в огороде 
Девица гуляла...
 
Все громче, веселее под эту песню проходят первые три фигуры всемирно известного танца, Четвертую и пятую танцуют под:
 
Шла девица за водой 
За холодной ключевой...
 
У живших в "Олсуфьевке" артелей плотников, каменщиков и маляров особенно гулящими были два праздника: летний - петров день и осенний - покров.
 
Наем рабочих велся на срок от петрова до покрова, то есть от 29 июня до 1 октября.
 
В петров день перед квартирами на дворе, а если дождь, то в квартирах, с утра устанавливаются столы, а на них - четвертные сивухи, селедка, огурцы, колбаса и хлеб.
 
Первую чару пил хозяин артели, а потом все садились на скамейки, пили, закусывали, торговались и тут же "по пьяному делу" заключали условия с хозяином на словах, и слово было вернее нотариального контракта.
 
Когда поразопьются - торгуются и кочевряжатся:
 
- Андрей Максимов, а сколько ты мне положишь в неделю? - пьяным голосом обращается плотник к хозяину.
 
- Хошь по - старому - живи. А то, ежели что, и не надо, уезжай в деревню, - отвечает красный как рак хозяин.
 
- А ты надбавь! А то давай расщот!
 
- Как хошь! Получай сейчас и не отсвечивай! Орут, галдят, торгуются, дерутся всю ночь... А через день вся артель остается у хозяина. Это петров день - цена переряда. У портных, у вязальщиц, у сапожников, у ящичников тоже был свой праздник - "засидки". Это - 8 сентября.
 
То же пьянство и здесь, та же ночевка в подвале, куда запирали иногда связанного за буйство. А на другой день - работа до десяти вечера.
 
После "засидок" - согнем. У портных "засидки" продолжались два дня. 9 сентября к семи часам вечера все сидят, ноги калачиком, на верстаках, при зажженной лам - пе. Еще засветло зажгут и сидят, делая вид, что шьют.
 
А мальчишка у дверей караулит.
 
- Идет!
 
И кто - нибудь из портных убавляет огонь в лампе донельзя.
 
Входит хозяин.
 
- Что такое за темнота у вас тутотка?
 
- Керосин не горит!
 
- Почему такое вдруг бы ему не гореть?
 
- Небось сами знаете! Лампы - то ваши...
 
- Тэ - эк - с! Ну, нате, чтобы горел!
 
И выкидывает трешницу на четвертную и закуску.
 
Огонь прибавляют. Через час четверть выпита: опять огонь убавили. Сидят, молчат. Посылают мальчишку к главному закройщику - и тот же разговор, та же четверть, а на другой день - все на работе.
 
Сидят, ноги калачиком, а руки с похмелья да от холода ходуном ходят. Летние каникулы окончились. После "засидок" начиналась зимняя, безрадостная и безвыходная крепостная жизнь в "Олсуфьевке", откуда даже в трактир не выйдешь!
Comments