"ЗАСЕКРЕЧЕННЫЙ РАЙ"

Поэту присужден Грант администрации г. Перми за общественно-значимый проект в сфере культуры и искусства на издание сборника стихов «Засекреченный рай» (2002). 


ЗАСЕКРЕЧЕННЫЙ РАЙ:

Стихотворения, поэмы / Игорь Тюленев. — М. : Голос-пресс, 2002. — 303 с. : ил., портр. — Библиогр.: с. 295 (12 назв.).

ISBN 5-7117-0330-7




№30 (226)  от 27.08.2002

ИГОРЬ ТЮЛЕНЕВ ЗАСЕКРЕТИЛ СВОЙ РАЙ

В издательстве «Голос-Пресс»
вышла книга стихов пермского поэта «Засекреченный рай»

В чем этот рай для поэта заключается и почему он засекречен, становится понятно по прочтении первых же стихотворений сборника. Расшифровка тюленевского "рая" - "В родительском доме", на "Городской окраине", в "Сельской библиотеке", в "Зрелости", "Вере" и, конечно же, в "Перми".

Стихи разных лет объединяет тюленевский "фирменный" стиль, который доказывает, что "последний поэт деревни" не стал историей литературоведения, а жив и здоров, пребывает в разъездах по городам и весям огромной, несчастной и так им любимой страны.

Тюленев - патриот не в политическом, а в самом глубоком, личном смысле этого слова. Тюленевская державность - не в величавых куполах и затертых "просторах", а в людских встречах и разговорах, в "ивовом меду чистой горницы", в семейных привязанностях и неповторимой любви русской женщины.

"Настоящий мужик", Игорь Тюленев воспевает баню, самогон и граненый стакан, руку солдата. Его поэтические строки пронизаны искренней болью по утраченной стране, ее могуществу; у поэта осталось лишь умиление и тихая грусть при осознании того, что он видит вокруг.

Пусть Россия почти умерла,

Но осталось на сердце смятенье,

В небе родины крик журавля

И родителей благословенье...

Кстати, 1 сентября в Москве у памятника Владимиру Маяковскому пройдет I Московский фестиваль поэзии, организованный столичным правительством и "Литературной газетой". Для участия в фестивале приглашены такие известные сочинители, как Андрей Вознесенский, Андрей Дементьев, Олег Хлебников, Эдуард Асадов, Юнна Мориц, Новелла Матвеева и другие. Пермь на поэтическом форуме будет представлять Игорь Тюленев.

 




No: 11(75) 
Date: 15-11-2002
 
Title: МАТРИЦА
ВЛАДИМИР ВИННИКОВ



Объявленные еще Ельциным поиски “национальной идеи”
были заранее обречены на неудачу, потому что русские —
не нация в общеупотребительном западном смысле, а народ.
“Россияне” же — вообще фигура речи, сущности не имеющая.
Поэтому любая “национальная идея” в России будет пытаться штамповать воздух или,
говоря по-русски, толочь воду в ступе —
у нее нет собственно национального, адекватного субстрата.
То же, видимо, касается и “русских националистов” как таковых:
блудных детей нашего великого народа,
центром тяготения которого вот уже тысячи лет остаются русская земля и русское слово. 
 
НЕ ВСЁ О РУССКИХ НАДО ЗНАТЬ
  
Игорь ТЮЛЕНЕВ. Засекреченный рай. —
                                        М.: Голос-пресс, 2002, 304 с., тираж 5100 экз.

Судя по стихам (а как еще судить о поэте?),
Игорь Тюленев — из тех забубенных русских головушек, что в своё время прошли насквозь Европу и Азию, да остановились в изумлении перед своим собственным "я", обнаружив случайно и вдруг, что вот есть оно внутри, такое. А какое — того ни словами, ни стихами не скажешь, хоть трижды Сергеем Есениным будь. Но это — ради красного оборота речи. Нет у нас троих Сергеев Есениных, нет и не было, и не будет. Слава Богу, хоть один был, сказал кое-что всё-таки о себе, о русских и о России. Да так оно, сказанное, и осталось навечно. 
     Вообще, говоря о "тяготеющей массе" предшествующей русской поэзии,
предшествующей русской литературы, надо отметить еще одну особенность ее:
наличие мощных личностных влияний.
Мы без всякой натяжки говорим о "пушкинской" традиции в русской поэзии,
о традиции "тютчевской", "некрасовской", "есенинской" и так далее.
Матрица поэтического бытия этих классиков вне всякого сомнения продолжает
воздействовать на наших современников, отпечатывая на них не просто свои следы — свои подобия.
Иное дело, что "пушкинская" или "есенинская" матрица оказывается и слишком велика,
и слишком объемна: поэтому ее подобия оказываются, как правило,
и не слишком четкими, и не слишком большими, во многих местах новых "оттисков" зияют понятные,
но от того не менее огорчительные пустоты. 

     Нельзя сказать, что в своем творчестве Игорь Тюленев полностью избежал этой опасности. 

     Уж если нас столкнуло время, 
     В кровь подмешав любовный яд, 
     Как Святогор, сто раз подряд 
     В щель гробовую брошу семя. 
     Кто может круче написать? — 
     Пускай напишет... если сможет. 
     У Президента меньше власть, 
     Чем у разжатых женских ножек. 

     Или: "набухает русский корень"; или: "Кто же этот мир придумал, / Где так бабы любят нас?" Вот — фото Игоря Тюленева под портретом Максимилиана Волошина в Коктебеле (похож точь в точь), вот — почти кузнецовские стихи про Ивана-дурака ("Царевна-лягушка"): 

     Затряслись и дворец, и избушка, 
     Небо стукнулось лбом о бугор, 
     То жена дурака в коробушке 
     Переехала русский простор. 
     Ванька выследил деву-лягушку, 
     Платье-кожу зеленую сжёг, 
     Взял на понт, на авось и на пушку 
     Среднерусских долин василёк. 
     Вместе с платьем сгорела царевна, 
     Погрузилась Россия во мрак. 
     Разгребает золу ежедневно 
     Не поверивший счастью дурак. 

     Но не спешите с выводами. Тюленев как раз способен преодолевать "силу притяжения" предшествующей русской поэзии, что само по себе уже очень и очень немало. Как это происходит? Да вот так: вроде бы невзначай, ненароком — например, в стихотворении "Сад", которое открывается пушкинской цитатой: 

     В багрец и золото... 
     Вот осени начало. 
     Холодным духом веет от строки. 
     Дабы костям продутым полегчало — 
     На печки спешно лезут старики. 
     Из птиц — одни сороки-белобоки 
     Не улетели за теплом на юг. 
     Проходят все отпущенные сроки, 
     Проходит всё... 
     Да и любовь, мой друг. 
     Горячим чаем разогреем плоть, 
     Возьмем лопату, черенки от вишни. 
     Сад разобьем, 
     И, может быть, Господь 
     Нас ненароком в том саду отыщет. 

     Здесь Тюленев не "танцует от печки", но, напротив, как бы вбирает пушкинские слова в свой, совершенно иной поэтический мир, только подтверждая тем самым их вечно живое звучание. В том же ключе сделано и стихотворение "Еще не вечер": 

     Жена, не пой: "Еще не вечер..." 
     Какие глупые слова! 
     Всяк знает — человек не вечен, 
     Как эти птицы и трава. 
     Обнимет смертная истома, 
     Как в детстве слипнутся глаза. 
     — Чуток посплю — аль я не дома?! 
     — Поспи, родной, — вздохнет земля. 

     Живой, сиюминутный, текучий, даже утекающий в никуда русский мир наших дней не то чтобы выражен Игорем Тюленевым в каких-то завершенных формах, но он порой остро чувствуется в его лучших, неожиданных стихах: 

     ...Хотя держу за голенищем нож, 
     Перо за ухом, а в кармане грош. 
     Под срубом — боевые рукавицы 
     И карта государственной границы. 
     Не стану слабонервных устрашать, 
     Да и не всё о русских надо знать 
     Врагам и тем, кто ловит вражье слово... 

     Вот так-то. Но беда, что и сами русские про себя далеко не всё знают — пока не клюнет в темя известная жареная птица...



дата 02-10-2002  
Кто хочет невозможного...
О новой поэтической книге Игоря Тюленева
 
Когда видишь новую книгу поэта, то неуместны эпитеты "прекрасный", "талантливый".
Во времена СССР даже звание Народный поэт такой-то республики не могло перевесить это небесное слово - Поэт!
При прочтении поэтической книги Игоря Тюленева "Засекреченный рай", вышедшей в московском издательстве "Голос-Пресс" пятитысячным тиражом, не возникнет желание петь дифирамбы этому уже давно состоявшемуся мастеру.
Его стихи зовут к другому, к большому разговору об Отечестве, о нашей истории, о том, что со всеми нами происходит. 

В будущем году у Игоря Тюленева первый юбилей - 50 лет.
И хотя под опубликованными в новой книге стихотворениями и короткими поэмами нет дат, практически она - своеобразное избранное.
Так писала недавно "Литературная газета" и "Засекреченном рае" Игоря Тюленева.
И может быть, права в чем-то уважаемая газета.
На самом деле книга издана в твердых корочках, прекрасно оформлена художником И. Коваль.
Более трехсот страниц... Ну чем не избранное? Так книги стихов в наше время издают очень редко.
И нам, читателям, можно только порадоваться за поэта. 

Лирика поэта, уж если ее с чем-нибудь сравнить,
напоминает могучую и в то же время нежную природу Урала,
секрет обаяния которой объяснить невозможно.
Читая его стихи, забываешь о времени, о своих личных делах.
При этом мгновениями хочется чуть-чуть отойти в сторону,
чтобы не сшиб с ног исходящий от издания мощный энергетический поток,
вобравший в себя глыбы гор, реки и океаны, и русскую империю, и космос любви.
Всё есть у автора!
Не о таких ли сказал Гете: "Кто хочет невозможного, тот мне нравится". 

Слово у Игоря Тюленева напряжено, как мышца копьеметателя.
Здесь есть и размашистая живая удаль, и воля к жизни, и сила мужской плоти.
Об этом уже не раз писали многие московские критики, и я не стану повторяться.
Хорошо, что о поэте спорят, и споры те не утихают.
Значит, цепляет за живое, будоражит, увлекает в свой "Засекреченный рай" не только своих единомышленников, но и всех, кто сегодня с нами переживает счастливые и трепетные мгновения новейшей истории России.
В своих стихах Игорь Тюленев и патриот, и философ, и художник с ветреной Музой на коленях. 

Еще отмечу в поэтике Тюленева мощное мужское начало,
присущее еще двум русским поэтам - Павлу Васильеву и Николаю Гумилеву.
В наше время, когда иные мужики стали вроде баб, быть мужественным - немаловажно. 

У поэта достаточно вкуса и чутья, чтобы оставаться с царем в голове и с Богом в душе.
А в конце добавлю, что у нас с вами есть возможность раньше москвичей
познакомиться с новой книгой Игоря Тюленева "Засекреченный рай",
потому что первая часть тиража поступила на родину поэта. 

Н. ИВАНОВ. 


В рубрике "ЛГ-РЕЙТИНГ"
"ЛИТЕРАТУРНОЙ ГАЗЕТЫ" №32, 2002
представлена книга стихов Игоря Тюленева
 "ЗАСЕКРЕЧЕННЫЙ РАЙ" 
 
ЛГ-РЕЙТИНГ      №32,2002
 
Игорь Тюленев. Засекреченный рай:
Стихотворения. Поэмы. – М.: Голос-Пресс, 2002. – 304 с.

Пермский поэт И. Тюленев много публикуется, в том числе и в “ЛГ”.
На будущий год у него первый юбилей – 50 лет.
И хотя под опубликованными в новой книге стихотворениями
и короткими поэмами нет дат, практически она – своеобразное избранное.
Духовные и творческие ориентиры поэта –
поэзия Юрия Кузнецова в первую очередь
(стоит перечитать хотя бы “Царевну-лягушку” или “Хозяйку снега”);
затем творчество русских поэтов XIX века,
скажем, Н. Языкова (вглядимся в “Хвалу граненому стакану”
или в “Оду русским пельменям”),
но это вовсе не значит,
что новая книга Игоря не поражает лица необщим выраженьем,
поражает, и еще как!
Он поэт природный, подлинный, темпераментный;
и поэзия его – плоть от плоти и кость от кости сегодняшних дней,
храни его Господь и дай ему еще пылу-жару.
Как писал другой его земляк:
“Моя страна, шестая часть земли, я не боюсь в признанье повториться –
ты голосу Провинции внемли, провидцы происходят из провинций”.
 
Именно поэзией градов и весей Отчизны прирастает и еще больше прирастать будет отечественная литература!
 
В рубрике "ПИСАТЕЛЬ И ВРЕМЯ"
"ЛИТЕРАТУРНОЙ ГАЗЕТЫ" №17, 2003
опубликована рецензия на книгу стихов Игоря Тюленева
 "ЗАСЕКРЕЧЕННЫЙ РАЙ" 
 
 "ЛИТЕРАТУРНАЯ ГАЗЕТА" №17, 2003

ПИСАТЕЛЬ И ВРЕМЯ 
 
ЗАСЕКРЕЧЕННЫЙ РАЙ
 
Заметки о творчестве Игоря Тюленева
  
Двенадцать поэтических сборников Игоря Тюленева вышли в Москве, Париже, Ставрополе, Перми – некрупные по объему и формату, интересные, нужные. И вот этот солидный поэтический том... Мне нравятся темно-красные, с золотым тиснением переплеты книг моих любимых авторов, изданных “Голос-Пресс”. Не карманные книжицы для чтения в дороге, эти тома читаются по-иному – неторопливо и раздумчиво.
 

Через новую объемную книгу И. Тюленев транслирует свою заглавную метафору: засекреченный рай. Страница за страницей встает вся прожитая жизнь, и, несмотря на стилистическое и жанровое разнообразие, все стихи объединены названием книги, проникнуты единой внутренней темой. В этом сборнике более четко фокусируется то, чего достиг автор в своем поэтическом мастерстве.

Эта книга – о судьбе самого поэта? Нет, не только, вернее, не столько о судьбе человека, сопричастного истории и времени, сколько о судьбе страны, о душе страны. О внутреннем мире, который был да и остается, но для многих вход в этот мир засекречен. Мир этот обширен и светел. Это не путевые зарисовки, а само проживание в далеком и близком, объемная панорама ушедших дней воссоздана со всей достоверностью в переплетениях центростремительных и центробежных явлений, в перипетиях центрального и провинциального бытия.

 Если верить чертежу,
Родина одна.
Всю тебя я узнаю,
Родина моя!

Земля отцов и дедов для него неделима на большую и малую, ибо “предел малой родины необозрим”! Поэт воспринимает малое в великом, а великое через малое. Был парнишка из уральского сплавного поселка, это о нем, прежнем:

Я был в деревне летом пастухом,
Ременный кнут стрелял, 
как “парабеллум”,
Козленок прыгал вслед 
за мотыльком...

Был деревенский труд, была библиотека – созидатель души.

В тиши лесных библиотек
Разгадывал я тайну жизни,
Десятилетний человек
Во глубине родной Отчизны.

Были занятные игры, соединяющие его детство с прошлым и будущим.

Каждый в детстве 
подбирал для себя дуду,
Был Иван, был Николай –
Я вступил в игру.
Первый дед, второй отец,
Ближняя родня.
И от любящих сердец
Я возьму огня.

Очень много цитат получилось, да как их выкинешь, если они – об истоках “откуда пошла есть” данная поэзия. Раннее вхождение во взрослую жизнь с ее достижениями и потерями прививало самостоятельность действий и оценок, результатом чего стало неприятие лизоблюдства и предательства, а позднее – желание опрокинуть все наносное и дурное, как стол, заставленный грязной посудой, с объедками, пеплом и тараканами, – одного из них поэт так персонифицировал:

Заржавел, как в поле агрегат.
Или, как Чубайс, с рожденья рыжий,
Опершись на лапы, как домкрат,
Для кого-то приберег бесстыжий
Злые мысли в маленьком уме,
Острый ножик 
в маленькой ладошке...

Ишь, как разгулялись по земле членистоногие, отсюда отринуть грязь и застелить стол-престол белоснежной чистоты скатертью – желание у поэта постоянное. При этом в самих понятиях “грязь” и “чистота” нет противопоставления, связанного с урбанистическими и идиллическими привязанностями.

Это было бы слишком просто – нет, его интересует не само по себе место обитания человека, а сам по себе человек, определившийся на этом земном месте, его отношение к своей семье, к соседу, к природе, к государству, где бы человек ни проживал, в городе или в селе.

Всегда памятуя об огромном небе над полями и понимая, каким трудным местом для жилья оказываются города, поэт делится опытом благодатной связи с землей:

Но ежели ты
В городах занемог,
То с камнем
Не стоит тягаться,
Спасет тебя свежего ветра глоток,
С землей запоздалое братство.

Перехватывает дыхание от проникающей чистоты, идущей из детского осознания себя в родном краю, а повторы слов, как сигналы точного времени, вторят: тик-так, именно так все было и в моем дворе, и у других тоже, не случайно же поэт в глаголах первое лицо заменяет на второе, чтобы всех касалось:

Как в Слове помыслы чисты...
Так аккуратно пыль сдуваешь...
Шуршат страницы, как листы
В раю… Вот-вот про все узнаешь.

Рай для человека, конечно, чудо, но высшее райское чудо – творчество человека. И если уж Игорю Тюленеву дан чудесный дар не просто смотреть вокруг, но видеть глубинное ядро, не просто присутствовать при событии, но участвовать в нем и лично его переживать, то как же он страдает:

Когда не пишутся стихи,
Судьба страшней чужого флага,
Глядит на мир из-под руки
Белее смертника бумага.

Человеческая душа воскресает в раю, и так же человеческая душа воскресает в стихе – это равно едино. “Ушло в чернильницу перо”, и открылся для поэта рай, “и все случайное смело потоком неземного света”. А если уж рай, первобытный сад, сакрален и “на тайну зарождения цветка есть тайна зарожденья слова”, то как измерить оживляющую сакральность Слова? За живые, а не искусственные цветы поэзии ратует Игорь Тюленев, размышляя о назначении и природе творчества. Поиск в поэзии истинной ценности стал доминантой его последней книги.

Да, можно “напрочь выжечь рабский страх, а душу как сберечь?”. При этом Игорь Тюленев говорит о категориях нравственных, утверждает надземность духовных ценностей. Нет ценнее божественного дара жизни. Нет цены даже худому миру, и тем более нет цены Родине. Отстаивать эти ценности – высшая для поэта честь. Для обретения потерянного рая нет двух путей – “вроде бы бескрайняя страна, да по ней короткая дорога”. Путь един – выйти из создавшегося положения с наименьшими потерями, ладно уж экономическими – не растерять бы душу, “ибо какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?”.

Сейчас, как никогда, надо осознать, что рай – это истина. Через стихи И. Тюленева проходит сквозная мысль, что обретение рая – нахождение истины. К ней “тропа убога, но встанет память Лазарем из гроба” и будет оживлять в нас то, что омертвело. Не беда, что многое утрачено, “сколько мертвой воды утекло, а живую все вытаскал выкрест!” – не беда, все пребудет, что душа натрудит. Из будущего пребудет столько нови, сколько требуется, от прошлого столько добра останется, сколько надо, “чтоб зацепить плечом ли оком от нас ушедшую страну...”. Ведь как в народе советуют при стройке дома – рубить высотою, как душа и мера подскажут, по благодати то есть... Надо восстанавливать в себе утраченное в гонках века соотношение рая небесного и рая земного.

Каждый может вспомнить про себя, какой он был там, в душевной чистоте?

Поэт передает читателю навыки ощущений себя нерастраченного. Какое прекрасное “я” может восстановить в себе каждый: на школьной фотографии “я впереди, как на подносе хлеб”! Нате, возьмите – природный, сытный, людям необходимый. Правильное ощущение, живая вода чувств. И снова отсчет точного времени: тик-так, что там в памяти у нас не утрачено?

Игорь Тюленев несет в своей поэзии принципы русского космизма Н.Ф. Федорова, уникального течения мировой философской мысли. Воскрешение отца через сына (даже если это дочь) должно происходить.

Вот Господь прошел... На стеклах
Звездная пыльца.
Точка, точка, две черточки,
Черный карандаш...
Это дочка, это дочка
Воскрешает нас!

Поэт слагает стихи о дочери с воскресным чувством изумления перед чудом новой жизни, да и чудом будущей жизни по-новому. Он обращается к людям с откровениями о любимой женщине, принимая на свои крепкие плечи ее заботы и тревоги. Нежность и щедрость любовной лирики – это качество мужественного характера, который воспитывает и строит себя всю свою жизнь. Проживая вместе со своим поколением все выпавшее на его долю, перенося свалившиеся на страну напасти, поэт Игорь Тюленев весомо и зажигательно умеет сказать о нашем засекреченном рае – о трудной и счастливой судьбе своей Родины, потому что ею полно его сердце. В этом ведь не обманешь...

Нина ДОМОВИТОВАПЕРМЬ

http://www.lgz.ru/archives/html_arch/lg172003/Polosy/art6_1.htm

© "Литературная газета", 2003


Рецензия на книгу стихов поэта Игоря Тюленева "Засекреченный рай"  
                  

На холодных ступеньках чистенького круглосуточного магазинчика сидело бестелесное существо непонятного пола, как теперь говорят, с девчоночьими патлами и пацаньими маслами, и вынюхивало выжатый тюбик клея.

-         Тетенька, дай хлеба! – улыбчиво сказало существо.

-         Зачем ты это делаешь? – подавая булку, спросила я, имея в виду его         « моментальный» кайф.

-         Рай смотрю! – сказало существо улыбчиво. Мы в детстве сквозь битые цветные стеколки смотрели – тоже рай говорилось…

А когда в уме всплыли две строки из стихотворной картины «Пермь»:    «Урке под щитом рекламы, может быть, приснится рай», – я пошла, пошла, закрыв свое сердце на запор – мало ли сейчас приходится забывать, а когда вспоминается – отталкивать? Рай – так рай…

 

Сценка на ступеньках «ночнушки» припомнилась при чтении новой книги автора упомянутых мною строк о рае, книги с откровенно символическим названием, которое мне захотелось прояснить себе, так как в ключевом стихотворении символика не расшифрована.

Двенадцать поэтических сборников Игоря Тюленева вышли в Москве, Париже, Ставрополе, Перми – некрупные по объему и формату, интересные, нужные.  И вот этот солидный поэтический том… Мне нравятся темно-красные с золотым тиснением переплеты книг моих любимых авторов, изданных «Голос-Пресс». Не карманные книжицы для чтения в дороге, эти тома читаются по-иному – неторопливо и раздумчиво.

Через новую объемную книгу И.Тюленев транслирует свою заглавную метафору: засекреченный рай. Страница за страницей встает вся прожитая жизнь, и, несмотря на стилистическое и жанровое разнообразие, все стихи объединены названием книги, проникнуты единой внутренней темой. В этом сборнике более четко фокусируется то, чего достиг автор в своем поэтическом мастерстве.

Эта книга -  о судьбе самого поэта? Нет, не только, вернее, не столько о судьбе человека, сопричастного истории и времени, сколько о судьбе страны, о душе страны. О внутреннем мире, который был да и остается, но для многих вход в этот мир засекречен. Мир этот обширен и светел. Это не путевые зарисовки, а само проживание  в далеком и близком, объемная панорама ушедших дней воссоздана со всей достоверностью в переплетениях центростремительных и центробежных явлений, в перипетиях центрального и провинциального бытия. Нет возможности глубоко вдаваться в сами перипетии, поэтому просто позволю себе привести отрывок из старого письма Виктора Астафьева в пермскую писательскую организацию: « Дорогие друзья! Спасибо за газеты. Получил аж две! Внимательнейшим образом прочел. Газета ничего, хотя название ее мне и не нравится, оно претенциозно и оттого провинциально.… Из стихов внимание заслужили подборки Игоря Тюленева и Нины Субботиной – это повыше провинциального уровня, к которому привыкла и приучила себя пермская поэзия… 28 января 1991г. Красноярск» (Прошу  прощения за вынужденную нескромность, так как мое имя тоже упомянуто в этой цитате.) Н.Д.)

Прошло время, завершился двенадцатилетний космический цикл со дня написания этого письма, нет уже дорогого автора его и нет сомнения в том, что своим творчеством Игорь Тюленев более чем раньше доказал, что быть человеком из провинции не значит быть провинциальным. Действительно, в его стихах всегда был единый пульс Родины.

 

Если верить чертежу,

Родина одна.

Всю тебя я узнаю,

                                 Родина моя!

 

Земля отцов и дедов для него неделима на большую и малую, ибо              « предел  малой родины необозрим»! Поэт воспринимает малое в великом, а великое через малое. Был парнишка из уральского сплавного поселка, это о нем, прежнем:

 

Я был в деревне летом пастухом,

Ременный кнут стрелял, как парабеллум,

Козленок прыгал вслед за мотыльком…

 

Были деревенский труд, была библиотека – созидатель души.

 

В тиши лесных библиотек

Разгадывал я тайну жизни,

Десятилетний человек

Во глубине родной Отчизны.

 

Были занятные игры, соединяющие его детство с прошлым и будущим.

 

Каждый в детстве  подбирал для себя дуду,

Был Иван, был Николай –

Я вступил в игру.

Первый дед, второй отец,

Ближняя родня.

И от любящих сердец

Я возьму огня.

 

Были самые дорогие, рано умершие люди.

 

-         Где будешь матушка моя?

… Под сенью русского креста

Навеки скованы уста,

Ты не прочтешь мое посланье,

Я не услышу голос твой,

Ушла ты в землю молодой…

 

Очень много цитат получилось, да как их выкинешь, если они – об истоках « откуда пошла есть» данная поэзия. Раннее вхождение во взрослую жизнь с ее достижениями и потерями прививало самостоятельность действий и оценок, результатом чего стало неприятие лизоблюдства и предательства, а позднее – желание опрокинуть все наносное и дурное, как стол, заставленный грязной посудой, с объедками, пеплом и тараканами – одного из них поэт так персонифицировал:

 

Заржавел, как в поле агрегат.

Или, как Чубайс, с рожденья рыжий,

Опершись на лапы, как домкрат,

Для кого-то приберег бесстыжий

Злые мысли в маленьком уме,

Острый ножик в маленькой ладошке…

 

Ишь, как разгулялись по земле членистоногие, отсюда отринуть грязь и застелить стол-престол белоснежной чистоты скатертью – желание у поэта постоянное. При этом в самих понятиях «грязь» и «чистота» нет противопоставления, связанного с урбанистическими и идиллическими привязаностями.

Это было бы слишком просто – нет, его интересует не само по себе место обитания человека, а сам по себе человек, определившийся на этом земном месте, его отношение к своей семье, к соседу, к природе, к государству, где бы человек ни проживал, в городе или в селе.

Всегда памятуя об огромном небе над полями и понимая, каким трудным местом для жилья оказываются города, поэт делится опытом благодатной связи с землей:

 

Но ежели ты

В городах занемог,

То с камнем

Не стоит тягаться,

Спасет тебя свежего ветра глоток,

С землей запоздалое братство.

 

Но есть и опыт благодатной связи с небом, и он тоже передается, чтобы читателю полегчало:

Нательный крестик на груди

 блестит, как снег в горах.

Второй – замечу впереди, и… пропадает страх!

 

Начиная с детских райских ощущений, автор особо внимательно высвечивает в стихотворных строках то, как иррациональное раздвигает границы повседневности, сохраняя души от разложения, соединяя человека с Тем, с Кого начиналась небесное Царство.

 

От Царских врат  по праву руку

Святая троица парит

И всю твою печаль и муку

В небесный замыкает скит.

И облака девятым валом

В Господних плещутся глазах,

И ты невидимый, как атом,

И ты сквозишь в Его глазах.

 

Напоминания о необходимости соединения всякой души с небом в поэзии Игоря Тюленева постоянно. Столь же постоянна тяга быть на земле с любимой, жить только в любви – в своей семье, в родной стране. И есть осуществленное на грани фантастики возвращение через десятки лет в «край былой», в детство, чтобы в зрелости пережить заново свои первые яркие чувства.

 

Много мест на земле –

И в Твери и в Орле,

Где снега бесконечно любимы,

Но лишь здесь в декабре

На отцовском дворе,

Так чисты они, так родимы.

 

Перехватывает дыхание от проникающей чистоты, идущей из детского осознания себя в родном краю, а повторы слов, как сигналы точного времени вторят: тик-так, именно так все было и в моем дворе, и у других – тоже, не случайно же поэт в глаголах первое лицо заменяет на второе, чтобы всех касалось:

 

Как в Слове помыслы чисты…

Так аккуратно пыль сдуваешь…

Шуршат страницы, как листы

В раю… Вот-вот про все узнаешь.

 

Увидишь, услышишь, узнаешь не только то, что в твоей округе, по которой ты бегаешь. Когда человек смотрит в хорошую книгу, он все равно, что смотрит в небо, не отрываясь, однако, от земли, чувствуя свои дедовские корни.

Я на свет –

Ты со света,

Разминулись в  то лето.

Ты стал корнем моим,

Я побегом твоим.

 

От корня человек получает сокровенные, не напечатанные, а переданные по крови знания: о солнце полуденном и о солнышке ночном, о снеге, согревающем и о дожде питающем, о молоке матери и о хлебе намоленном, о белом свете и о смысле жизни. Чувствуя крепкий корень, он вступает по земле дедов свободно, без напряжения, с легким сердцем, открытым к познанию. Даже то, что исторически искажалось или тщательно скрывалось, само по судьбе шло к ищущему сердцу, пускай даже через мелкие мальчишечьи интересы.

 

Окопы адмирала Колчака,

Заросшие травою и забвением…

Здесь кровь лилась

                         большим стихотворением,

А в памяти осталось – т.ч.к.

 

Родился я на левом берегу,

Неподалеку от былых сражений,

Все детство не вставали мы с колей –

Искали пистолеты казну.

Погибшие за Родину и Честь,

Плывущие давно в летейских водах,

Увядшие травой в чужих народах,

Нам ниоткуда посылают весть.

 

Все, что видит, слышит, узнает человек, будучи еще не взрослым, обычно примеряет он на себя.

Поэт убеждает нас, что царство воскресное угадывается уже в детских буднях и всю жизнь потом человек от грязи земной поднимается по небесной лестнице.

 

И те, кто умер, и те, кто вживе,

Той радугой озарены,

Не  важно, при каком режиме

Иль новых бедствия страны.

 

Даль прояснилась, волны стихли,

Небесный шорох ловит слух,

То гомон райский или стих ли,

Или Господня сердца стук?

Как в этом примере, так и по другим страницам разбросаны приметы засекреченного рая: ведь во многих говорах «радуга» звучит «райдуга», а птичий гомон, гул, либо другой природный звук так и прозывает «рай». Современный поэт, конечно же, не выискивал это в словарях, но, имея природный языковой корень, дает словесный рисунок народного понимания, что такое  «рай», очень точно и разнообразно. Вот еще одна из языковых тайн: «рай-дерево» -  это сирень. Сирень нещадно ломают все стихотворцы, но душа в поисках засекреченного рая в этой книге ощущает райское настроение:

 

В уме и в памяти выходишь в палисад

И пропадаешь в запахе сирени,

Где листья, словно даты, шелестят,

В объятиях моей лохматой тени.

Еще не сорван с древа плод,

Людей не гонит Бог из рая.

Цветет сирень в начале мая,

А ты, мой ангел, круглый год!

Рядом фото, где Сергей Есенин,

Загрустивший под осенний свист,

В центре ваза с облаком сирени,

                    Черный черновик и белый лист.

 

Рай для человека, конечно, чудо, но высшее райское чудо – творчество человека. И если уж Игорю Тюленеву дан чудесный дар – не просто смотреть вокруг, но видеть глубинное ядро, не просто присутствовать при событии, но участвовать в нем и лично его переживать, то как же он страдает,

 

Когда не пишутся стихи,

Судьба страшней чужого флага,

Глядит на мир из-под руки

Белее смертника бумага.

 

Человеческая душа воскресает в раю, и также человеческая душа воскресает в стихе – это равно едино. «Ушло в чернильницу перо», и открылся для поэта рай, «и все случайное смело потоком неземного света». А если уж рай, первобытный сад, сакрален, и «на тайну зарождения цветка есть тайна зарожденья слова», то как измерить оживляющую сакральность Слова? За живые, а не искусственные цветы поэзии ратует Игорь Тюленев, размышляя о назначении и природе творчества. Поиск в поэзии истинной ценности стал доминантой его последней книги.

Истинная ценность – это Родина, которая «выше ветра»; это дочка -             «сама небесный свет, Божьих глаз ресница», воскрешающая к радостям старших в семье; это живой, а не показной интерес к судьбам земляков, в конце концов, к посаженной ими картошке.

 

Все в трудах и в трудах,

Что ж к ним в душу влезать.

Летом им сенокос,

А под осень – картошка.

А стихи? – что стихи,

Им стихов не читать,

Может в школе когда-то

Читали немножко.

Кто-то с выпаса гонит

Тяжелых коров,

Кто-то крикнет: - Привет! -

И захлопнет окошко.

Но без них у меня

Не бывает стихов,

Как у них без дождей,

Не родится картошка.

 

Стихи, приравненные к картошке, в дни искаженных ценностей и подмены понятий могут быть неверно восприняты, как узко утилитарные, но это не так. Отстаивая естественность поэзии, доказывая своими стихами, что труд поэта - не гаммы, не экзерсис, не игра понарошку, а сама жизнь, И.Тюленев не впадает в полемику, а восстанавливает исконное понимание творческих задач русской литературы.

 

Настало время славить будни,

В обычном виден мир ясней,

И слушать то, что скажут люди

О пламени свечи моей.

 

Утверждает земное – это не значит, что не зовет к восхождению по небесной лестнице души. Поэт рассказывает нам  тайны о райских кущах, действительно достойных мечты, поклонения и уважения:

 

И нет блудниц,

Тем паче – власть имущих,

Нет распрей, грабежей и воровства,

Роскошные реликтовые кущи

Оберегают русские слова.

Порой душа пугается напрасно

Переступить бессмертия порог,

Того не зная – умирать не страшно,

Коль Господу угоден русский слог!

Природное слово черпается из стихийных глубин национального языка. Именно природным словом говорит русский поэт с Родиной, сокровенными друзьями и с незнакомыми читателями. В его творчестве все без обмана, все по-настоящему: и автобиографические стихи, и события в стране, и речь людская. Невозможно врать на истинном языке, ибо в нем прорастают пророчества.

 

Ради света идущих веков,

Через ложь и проклятия века,

Он несет эти несколько слов,

Что возвысить могли человека.

Но каменья швыряют в богов,

Волчьи ямы тропу обступают,

Люди знать не хотят этих слов

И ему этих слов не прощают.

 

А в последние времена призывают иноверцев и лжепророков, которым «разбойник опора», бездумно позволяя внедрять в нашу жизнь все чужое, дурь завозную и прельщение, даже антинациональное, противное русскому духу – потому и «горит заря, как грозный отблеск ада…» Повсюду адские сполохи:

 

Заросла лопухом и крапивой,

Не найти ни окон, ни дверей.

Замутились нечистою силой

Озерки, где таскал карасей…

Раздавлен берег золотой,

Вода отравлена корой,

И рыба прыгает на берег…

Заржавели под мохом скрижали

И протухла вода в родниках.

 

Страшна апокалиптическая картина будущего – небо без живых птиц, поле без живых растений – для потомков останутся одни названия, которые уже ничего не значат, «как в музее красный стяг -  без страны и без идеи». Здесь для полного описания состояния государства не хватает одной составляющей – а что с народом, «подкошенным реформами»?

 

Знай, спит себе, заезженный,

Не надобный казне,

Беззубый, обезвреженный,

Не стойкий к новизне.

Родной до безобразия,

До клекота в груди.

Эх-ма, европа-азия,

Смотри, не разбуди.

 

И как теперь будут называться дети без детства, девушки без девства, юноши без знаний, матери без сердца, отцы без ума, деды без почета?

По какой философской спирали

Дух твой будет кружить в облаках?

Без корней и тепла родового,

Без всегдашнего спора и битв,

Без державы и русского слова…

 

Все омертвляющий предлог «без» превращает рай в ад, когда « в стране темно, как в танке».

 

А чернь

Все митингует и глумится,

Из рук Отчизны

Выбивает щит…

 

Без сомнения, «князь Тьмы в аду уплатит неустойку смутьяну за кровавые дела», но пока апокалипсис длится во времени… И нам в этом времени жить, а не выживать, как вправляют нам мозги масс-медиа. Именно жить, чтоб нас «не выжили со свету»! С надеждой на неиссякаемый задор и устойчивость крепких русских генов, с упованием на вселенский отбор, поэт произносит свое «не выжили» вроде бы в той же транскрипции, но совсем в ином значении, особо нужном в ситуации крушений, когда у многих певцов «зрение адский сжег огонь».

А в последние дни адские сполохи так часты, что люди привыкли к сравнениям, типа: «словно лают пулеметы или сходит в ад Вергилий», находя это как бы даже забавным… А ведь и верно: вергилиевская фантазийность ожидаема и потому не кажется столь ужасающей в сравнении с полной неожиданностью сокрушающих нас реалий конца двадцатого века. Российский государственный экстрим – не игра в опасности, не фантомы стиля «фэнтези».

Кто бы, когда бы еще в восьмидесятых мог бы заявить: «прощай, златая Бухара, уже отрезанный ломоть»? Здесь отрезали, а там украли – как не опешить по поводу «украденного у России Крыма»? Да в каком же адском видении нам такое привидится могло?

 

Распахал мой след

Пограничный плуг,

Я еще вчера

Был Тарасу друг.

 

Боже мой, какие затаенные уголки болящего сердца затрагивают откровения русского поэта о родной украинской земле, где обитают ближайшие родичи его жены, а собственный его дед погиб под Днепропетровском. И снова слышу я сигналы точного времени: тик-так, именно так… И у других так, и у меня самой - трижды так!

Разве возражала я в доперестроечной жизни, когда единственная моя племянница гордо утверждала, что она украинка и что Шевченко для нее первее Пушкина – да ради Бога! А разве не по моему следу прошелся пограничный лемех, отрезав от меня мать мою – сибирячку, упокоенную в земле херсонщины? Но рассказал об уничтожении духовного единения – он, про боль глубокую за всех нас сказал поэт  как кратко, так и жутко:

 

Отхватили Крым,

С ним пол-языка,

Вот и стал немым,

Как зимой река.

 

Прежде всего за мужа сказал моего и своего старшего друга – поэта, отбывшего после лагерной десятки пять лет по рогам (ссылка с поражением в правах) в шахтах Донбасса, ставшего членом СП СССР именно на Украине, которого называли там не иначе, как Коленька Домовитов.

Видно, прежняя дружба советских поэтов всех великих и малых национальностей дает силы Игорю Тюленеву, замечательному хранителю завещанных традиций. Он чувствовал токи древних кровей в рукопожатиях отличных поэтов прошлых лет, ушедших от нас стариков, и не впадает в навязанные нам обиды:

 

Бог не приведи

Обижать народ…

На замке мой ум,

На замке мой рот.

 

Это великое терпение сильного мужественного человека передается народу, «подкошенному реформами под корень, как сосна», читателям, ослабевшим от неразберихи. И читатель, молча, повторяет за поэтом:

 

Я вспомню день, когда я был народ…

Был у меня един язык в устах,

Была одна родительница-мать…

 

И вспомнив, вздрогнет от самого себя: «но стал я двуязычен на глазах, как змей в Эдеме, чтобы легче лгать». Это нутряная исповедальность вскрывает глубинное подсознание, чтобы каждым осознано было, каким быть губительно – для тебя лично и для общности людей. Живая душа человеческая по природе своей раздваивается, но, действуя по бытовухе, человек все-таки способен увидеть себя и другими глазами, испытывать стыд за себя и муки утраты идеала.

Позволю себе утверждать, что Игорь Тюленев истинный носитель национальной идеи, которую все как-то не могут торжественно зафиксировать на высоком уровне. Разве может быть народ без национальной идеи? Ведь она есть – она начертана Богом для нас, как и для каждого из народов, независимо от их желаний и умонастроений. Есть идеал веками отлаженный, для нас это – когда всем вместе хорошо. По-простому говоря: «Если уж все вместе счастливы, то счастлив и я в своей отдельности, в своей обыденности, обиженности и обездоленности».

В том-то все и дело, что нас исконно объединяет не национальные и не родственные интересы, как у других народов, а нас сплачивает сам дух единения, утрата которого так непосредственно и горестно выливается во внутреннем плаче многих сердец:

 

Блуждает взгляд и ноет сердце,

Померкли в роще терема,

Скрипит, словно живая, дверца,

Сходя по жителям с ума.

 

От этого прямого олицетворения содрогаешься – таковы для нас муки ада…

Опять земля в огне хмельном горит,

И русский стяг

Рукой кровавой сорван…

-         Мы победим!

Я слышу слева крик.

-         Мы победим!

Доносит ветер справа…

 

При этом правые стали левыми и наоборот - снова лживое двуязычие эдемского змея… Как в древнем предсказании Александра Блока: «И если явлен лик свободы, то прежде явлен лик змеи». Некая извивающаяся в нецензурщине сущность, свободно предъявляющая все свои «без» – безнравственность, бесчестность, бессовестность, безыдейность, в конце концов… Так сказать, герой нынешней художественной интеллигенции провозглашающий: «Выпьем за халяву и за халтуру!» Когда воцаряется культура хама, где же герой, который из народа?

Коровы мычат, пьяно блеют бараны,

И шапка на Борьке торчит, как ухват.

Ты, Борька, поэту дороже наград,

В Кремле заседает земляк твой и тезка,

Он дуб повалил, но не в этом загвоздка,

Он сад порубил – ты дерьма дал на сад.

Вот он где – герой из народа:

А ты как дитя пышногрудой Отчизны,

Устав от торговли, вина и от жизни,

Укрылся в сошедший с небес вертоград.

 

Куда, куда? По-видимому, туда, куда мытари и нищие пойдут впереди нас… Удивительно стойкий оптимизм поэта вселяет в нас надежду…

Так значит, есть Небесная Россия,

На холмах облачных алмазный вертоград,

И нету тьмы – лишь голоса родные,

Словно лучи,  пронизывают сад.

 

Воистину «предел малой родины необозрим» и уходит в священное далеко, которое всегда рядом, потому что внутри нас.

Смею заметить, что Игорь Тюленев, идя свои трудным путем, несет в себе незатухающий факел поэзии расстрелянного Николая Гумилева:

 

Сердце будет пламенем палимо

Вплоть до дня, когда взойдут ясны,

Стены Нового Иерусалима

На полях моей родной страны.

 

И тогда повеет ветер странный –

И прольется с неба страшный свет:

Это Млечный Путь расцвел нежданно

Садом ослепительных планет.

 

Живым огнем горящая традиция русской поэзии! Суть ее не в схоластической схеме, не в образном «повторение – мать учения», а  внутри пламени. И российскую премию «Традиция-95» самобытный поэт получил справедливо за это пламя, за эту веру.

Опять в моем сознанье, как болид, пронеслись незабвенные гумилевские строки: «Та страна, что могла стать раем, стала логовищем огня…» Почему? Мне кажется, что это по праву незримый эпиграф к книге «Засекреченный рай», в которой свои картины рисует наш современник:

В родительском доме

Не жить мне и дня,

В родительском доме –

Чужая родня,

Чужие портреты висят на стене,

Чужие заветы

Бормочут во сне,

Чужие с чужими

Твердят о чужом,

И страшно мне с ними

Быть в доме своем.

 

Таковы истязания «ди-а-воля» (две воли): к человеческой воле бесстрашия насильственно присоединять животную волю страха, чтобы гнуть свое, уламывать, растягивать становую жилу созданья Божья. Поэтому, написав на одной из страниц своей постсоветской летописи: «Вот и наша славная столица, как варяг, сама легла на дно», - И.Тюленев раскрылся, как говорят боксеры, во фразе: «Я один среди врагов устал…» Да разве он один? Это наша с вами усталость, нас ею гнут и ломают, это мы вместе с автором вопрошаем:

 

Что же так ангелы плачут в раю? –

Тонут в слезах на земле человеки.

Мышцы набухли от страшных затрат

Силы, отпущенной в светлом спортзале.

Эй, баргузин, сдай немного назад,

Люди и кони устали.

 

Разрозненные усталые нотки уже соединяются в тяжеловесный аккорд адамической усталости.

 

И я устал от глупости и женщин.

От митингов и шумного кагала…

Не стар я, други, но душа устала.

Хотя держу за голенищем нож,

Перо за ухом, а в кармане грош.

Под срубом боевые рукавицы

И карта государственной границы.

Не стану слабонервных устрашать,

Да и не все о русских надо знать

Врагам и тем, кто ловит вражье слово…

Устал немного – что же в том такого.

 

Колоссально все-таки разрешается этот аккорд мужицкой усталости, я бы сказала, по-тюленевски разрешается – с могутной северной силой. Понимаете, устал немного – только и всего…Сама усталость какая-то богатырская, ибо причины ее неподъемны: «Вспять река повернула… Мы бежим под русским флагом то вперед, а то назад… В жизни – облом и отрава… Словно Бог превратил тебя в волка…» Эти перечисления поэтическая аналогия жизни, когда в обществе преобладает этика волка и угодливая практичность тут же подсовывает: «с волками жить – по волчьи выть»… Формулировочка реально всплывает, когда шагаешь в усталой толпе «по свежей грязи.., по родине необозримой, растерзанной и в пух и в прах».

И снова из повторяющихся слов, как из отдельных нот, складываются тяжелые аккорды и бьют по перепонкам в оркестре книги:

И расстрелять все в пух и в прах,

И порох и картечь,

И напрочь выжечь рабский страх…

 

Вроде бы все верно… Вернее, справедливо: ведь нас «без ножа зарезали, а мы только дакали». В тюленевском сопротивлении навязанным обстоятельствам – истинное проявление гумилевского адамизма. А упомянутый в данном контексте страх – совсем не Божий страх, который в человеческой жизни необходим. Без промедления накатываются новые страстные аккорды:

 

Дайте пушку выкатить

На холмы кремлевские,

Чтобы нечисть высветить,

Сжечь места чертовские.

 

Страстные волны накапливаются в глубинах, а потом их поднявшиеся своды обрушиваются – «ой, ты, дурь-головушка»! Дикая музыка разрушений останавливается тревожными сигналами об авторского раздумья, когда сталкиваются два противоположных мира – рыночный и духовный. Все продается и все покупается: людская кровь и нефть, любовь и алмазы, свобода и наркотики, родина и оружие.

 

Славен в мире русский автомат!

Натовская перед ним винтовка

Не страшней, чем бабушкин ухват…

 

Полюбился людям АКМ,

Слышу лай его за океаном…

Настоящий, Слава Богу, нем,

Созданный для армии иванов.

 

Да, можно «напрочь выжечь рабский страх, а душу, как сберечь?» – при этом Игорь Тюленев говорит о категориях нравственных, утверждает надземность духовных ценностей. Нет ценнее божественного дара жизни. Нет цены даже худому миру, и тем более нет цены Родине. Отстаивать эти ценности – высшая для поэта честь. Для обретения потерянного рая нет двух путей – «вроде бы, бескрайняя страна, да по ней короткая дорога». Путь един – выйти из создавшегося положения с наименьшими потерями – ладно уж, экономическими – не растерять бы душу, «ибо какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?» (Мк,8,36).

Да мы тоннели били в скалах

Дабы хватило всем воды.

Ушли, а за спиной остались

Ракетодромы и сады.

Столицы, университеты,

Безбедное житье-бытье…

Вы позабыли наши лица,

Я слово «дружба» позабыл.

Живите, как Господь положит,

Своим умом, своим трудом,

А старший брат вам не поможет,

Он строит заново свой дом.

 

Видимо, кому-то не нравятся столь жесткие выводы, а чтобы душа народная не понесла урона от свалившейся беды, поэт укрепляет дух себе и окружающим, выделяя главное:

 

Уходят русские, уходят

От винограда и чинар.

Уносят русские, уносят

Терпение и Божий дар.

 

Не эти ли черты имел в виду Н.В.Гоголь: «Поблагодарите Бога, прежде всего за то, что вы русский. Для русского теперь открывается этот путь, и этот путь есть сама Россия. Если только возлюбит русский Россию, возлюбит и все, что ни есть в России. К этой любви нас ведет теперь Сам Бог. Без болезней и страданий, которые в таком множестве накопились внутри ее и которых виною мы сами, не почувствовал бы никто из нас к ней состраданья. А состраданье есть уже начало любви».

В назидание потомкам свое письмо классик русской литературы назвал «Нужно любить Россию». За полтора столетия не исчезла для нас значимость этих убеждений: «Нужно вспомнить человеку, что он вовсе не материальная скотина, но высокий гражданин высокого небесного гражданства. Покуда он хоть сколько-нибудь не будет жить жизнью  небесного гражданина, до тех пор не придет в порядок и земное гражданство».

Путь един – сохранить достояния духа. Рай засекречен в тебе. Душа, трудись для своего преображения!

 

Крест всходил над планетой,

В раны сыпали соль.

Стала истина светом!

Стала истиной боль!

 

Крест скрипел и качался,

И стонала земля,

И небесное царство

Начиналось с Тебя.

 

Небесное царство… Потерянный рай…

Так было, когда для уничтожения человеческой греховности был распят Божий Сын.

Так было, когда была распята российская императорская фамилия. Убийство Помазанника Божия, спровоцированное не просто антимонархическими, но, прежде всего антирусскими силами, уже предопределяло крах в будущем. И явленная Державная Божья Мать строго сдвинула брови, взяв в свои руки царские знаки – Скипетр и Державу для восстановления, утраченного духовного рая.

Так было, когда попытались распять Россию, совершая геноцид ее народов. Когда страна была сильна, все были одним народом и верили, что общая сознательность и трудовой энтузиазм принесут благо, тогда у русских была одна привилегия – отдавать последнюю рубаху. К сожалению, слово «патриот» стало ругательством, слово «отчизна» померкло для некоторых…

Сейчас, как никогда, надо осознать, что рай – это истина. Через стихи И.Тюленева проходит сквозная мысль, что обретение рая – нахождение истины. К ней «тропа убога, но встанет память Лазарем из гроба» и будет оживлять в нас то, что омертвело. Не беда, что многое утрачено, «сколько мертвой воды утекло, а живую все вытаскал выкрест!» – не беда, все пребудет, что душа натрудит. Из будущего пребудет столько нови, сколько требуется, от прошлого столько добра останется, сколько надо, «чтоб зацепить плечом ли оком от нас ушедшую страну…» Ведь как в народе советуют при стройке дома – рубить высотою, как душа и мера подскажут, по благодати, то есть… Надо восстанавливать в себе утраченное в гонках века соотношение рая небесного и рая земного. Каждый может вспомнить про себя, какой он был там, в душевной чистоте?

Поэт передает читателю навыки ощущений себя нерастраченного. Какое прекрасное «я» может восстановить в себе каждый: на школьной фотографии «я впереди, как на подносе хлеб»! Нате, возьмите – природный, сытный, людям необходимый. Правильное ощущение, живая вода чувств. И снова отсчет точного времени: тик-так, что там в памяти у нас не утрачено?

Еще мы в славе и фаворе,

Еще вожди не делят море,

Цветет болгарский огород.

Подлодки бродят в океане,

Как дрожжи у печи у Вани.

Страшит врага новейший флот!

 

Стоп, прервемся на несколько вопросов. «Зачем России военно-морской флот? Время изменилось, мир изменился», - это не я спрашиваю, это корреспондент спрашивает у председателя общероссийского  движения поддержки флота, а М.П.Ненашев отвечает: «Флот нужен не для парадов, не для салютов – это достоинство страны». Многие ли у нас ответят, где достоинство - и это, и другое? Таковы секреты засекреченного рая… Профессор А.М.Портнов во всех своих многочисленных публикациях раз за разом раскрывает секретные распоряжения мальчишей-плохишей, оказавшихся у руля, в том числе о разорении двадцати с лишнем тысяч важнейших предприятий России.

Поэт с Урала знает про эти заводы не понаслышке – ведь это наши трудовые будни. Поэт с Урала видит воочию пашни, превращенные в целину, поселки, заросшие лесом, но в стихах своих окунается в недавнее, когда

Еще крестьянин торжествует,

Еще Россия не ворует

Европой занятых пустот.

 

Стоп, как говорится, приехали… В хорошей памяти своей постоянно ударяемся мы о камень преткновения. Талантливая поэзия будоражит душу, но и мозги заставляет работать. Да, экономическими показателями оптимизма не прибавишь, и душу свою не восстановишь, она опять тянется к яркой поэзии, в которой подняты главные вопросы:

 

Как дальше жить?

      О чем мечтать?

Отечество не виновато.

Хотя приходится опять

Оберегать, что сердцу свято.

 

А может быть, последние три строки по-настоящему страдающего за свой народ поэта все-таки можно считать глубоко продуманным ответом, хотя принято говорить, что искусство не должно давать ответов… Но русская поэзия всегда была отражением народных глубин, и память поэта продолжает торить путь к истине.

«Пусть Россия почти умерла, но осталось на сердце смятенье», которое заставляет искать причины, почему «не двигался к цели Богоносный народ»? Заставляет думать, восстанет ли «нищий, спившейся, бедный народ в блеске прошлой божественной славы»?

И если уж расшифровывать засекреченный рай, то, скрепив сердце, надо принимать историческую правду целиком.

 

Родина! Память твоя глубока,

Страшен глубинный путь.

Туда, где блестит Аввакума строка,

Слабому не донырнуть.

Мусор сегодняшний, щепки, да сор,

Могут легко заслонить,

Слезы былые, и стыд, и позор –

Все с чем обязаны жить.

Ищущий рая народ обязан открыть себе весь свой скрытый внутренний мир для честного и вдумчивого обозрения. Игорь Тюленев это делает шаг за шагом, страница за страницей. Многие знания – многие печали… И так, Отечество – невиновато, тогда кто?

Как надоел наглый смех по поводу извечных русских вопросов, мол, хватит искать врагов, на себя поглядите! Но раз вопросы ставятся перед совестью, значит народ особо совестливый. Вопросы постоянны – значит народ терпеливый. Так что же с ним исторически происходит, с терпеливым и совестливым? Народ, толпа людей, чернь – концентрические круги… Зачастую в вечном нашем вопросе «кто виноват?» надо ставить не «кто», а «что» – может так, вернее?

 

И черным железом иуда рассек

Царевен мальчишечьи груди…

Не выблевал кровь

И не вздрогнул народ,

Не выдохнул: «Буди вам… Бу-у-ди!»

 

О, какая вина вскрывается поэтом! Ребенком я бывала в том самом Ипатьевском доме. Следы от пуль на стенах. Вырезаны доски дверей и плахи пола с царской кровью. Угрюмые жители, несчастливые семьи, грязные подростковые прелюбодеяния – какие-то адские отметины проявлялись внутри этого чертова дома перед сносом. Бывшую площадь Народной мести (кому? за что?) потом назвали Комсомольской, чтоб изъять ее из памяти.

Недавно узнала, что У.Черчиль, оказывается, комментировал кровавые события: «Вмешивается темная рука… Царь сходит со сцены. Его и всех его любящих предают страданиям и смерти… Его порочат…» А как найти дорогу от исковерканной памяти к памяти духовной?

 

Ты Урал не в славе – в сраме,

Между небом и землей

Здесь царевен сапогами

Пролетарский бил конвой.

 

Где Свердловск и Алапаевск

Да и Пермь –  по грудь в крови…

Не стеная и не каясь,

Жили выродки твои.

 

Суровые справедливые стихи эти были прочитаны В.П.Астафьеву незадолго до его смерти и запали в душу.

 

Господи! Твой бич разящий

Не коснулся их голов,

Образ твой животворящий

Не испепелил рабов.

 

За убийцею убийца

В церкви бродят меж свечей

И до гроба мне молится

За уральских палачей.

 

Врезаясь в глубины памяти, поэт применяет историю к себе и долгом своим считает вечное христианское поминание. Ну, почему все-таки  терпеливый и совестливый народ становится толпой людей, а потом низменной чернью?

 

А помнишь, товарищ, расстрелянный Дом

И толпы зевак перед Домом…

О чем говорим? Вспоминаем о ком,

Печалясь над попранным троном?

 

Народ, толпа, чернь – концентрические круги, меркло светят они «противным дьявольским светом», о котором приходилось читать в житиях святых. Так, красный октябрь 1917 года трансформировался в черный октябрь 93-го, когда мы, достойный любви и уважения народ, опять стали толпой людей, а, может, даже чернью. Да когда же окончатся наши стыдные деяния, когда же мы сможем счастливо повторить за поэтом: «полнее, друг, стакан налей, за Русское я выпью Царство!» Строили царство Божье на земле, вышло «нынче царство бомжей и ворон…»

И сами-то мы в своем собственном Отечестве ведем себя, как бомжи и вороны. Не знаю, как в других областях, но наши пермские священники не могут привести ярких примеров молебнов святому семейству страстотерпцев. Иконы царственных мучеников недостаточно востребованы у пермяков.

Есть о чем задуматься. Вспоминается 1992-ой – год столетия Марины Цветаевой. Переделкино. Светлой памяти Анастасия Ивановна говорит: «Потому я долго живу, что отмаливаю ее грехи – не умру, пока не отмолю». Дает мне в руки получше рассмотреть икону Св.Мученика Царевича Алексия, подаренную ей в Голландии. На обратной стороне иконы – текст, хорошо, что я  тогда его перепечатала. О наследнике сказано, что часто у него вырывалось восклицание: «Когда я буду царем, не будет бедных и несчастных. Я хочу, чтобы все были счастливы». В русской эмигрантской печати было сообщено о дерзновенном молитвенном призывании царской семьи в опасности, когда сотня казаков, потеряв связь с обозом и войском, оказалась в окружении красных среди болот. После молебна, отслуженного о. Илией, сотня и обоз из окружения вышли прямо на ту сторону болота в середину своих. (Вильмуассон. Франция.)

Не знаю, права ли я, включив этот текст в разговор о современной поэзии. Объяснить могу только одним, когда в стране идет негласная война «в темную», на русскую поэзию снова, как некогда, как всегда, возлагается особая роль доделывать ранее отодвинутое, додумывать, находясь в потоке национального сознания, формировать общественно значимые выводы, тем более, если это намеренно не делается в других сферах искусства. И растет гражданственная поэзия, с ее испытанной веками особой миссией, ставятся новые цели, новые вопросы.

Может, потому мы никак не можем выйти из окружения, что не научились воспринимать стыдное в своей истории как причину национальной трагедии! Тут нечего ломать голову, увы, разборки, происходящие с нами закономерны. С горечью думаешь, можно ли исправить? Может быть, читатели новой книги И.Тюленева станут единомышленниками поэта, почувствуют его боль своей, нашей, общей? И пойдут за мерцающими над болотом огоньками, как вышеупомянутая казачья сотня.

Но, глядя из нашего времени, поймут ошибки прошлого, прочувствовав на себе, что

 

Красноармейцу по горло вода,

Белогвардейцу по сердце.

 

Тогда «ноги ощупали все черноморское дно, да верной тропы не нашли чтоб домой возвратиться…» Читателям вслед за поэтом стоит повторять: «Я обратно вернусь!»

 

Когда-нибудь нерусский строй

Потопит русских,

Я должен знать, как под водой

Наростить мускул.

 

Чтоб выйти чешуей горя,

Из волн на берег,

И чтоб осталось только «бля»

От всех америк.

 

Это погружение так необходимо нам, живущим ныне, и будущим гражданам, чтобы не иссохла наша единая корневая система, в которой рядом со знаменитыми в веках есть корешки безвестных родов, создающие нашу общую мощь. Не бывать ей, если не будет Вечной памяти погибшим за Родину и Честь.

 

Мертвый русский восходит на холм.

Он не сломлен, но он уже хром,

Как железный Тимур-азиат.

У него на плече автомат.

Пистолет и кинжал на бедре,

Две гранаты и злоба в ребре.

Нет страны – только голая лесть.

-  Где ж ты, Родина? – спросит…

-  Я здесь!

Ниоткуда услышит ответ,

Ниоткуда затеплится свет.

 

Когда происходит крушение, надо чтоб душа человеческая видела этот свет, только тогда прибавляются силы, открывается второе или десятое дыхание, и каждый может найти для себя слова:

 

Ногтями вырежу я дверцу:

-  Ну, здравствуй, Родина моя!

-   

Оглянемся вокруг и увидим - взаправду «русский путь совсем не страшен, когда ты словом осиян».

 

Сколько быть без вины виноватым?

Отыщу за сараем лопату,

Закопаю вину глубоко

-  Повинись! – мне кричат фарисеи,

Вторят им всех времен лицедеи…

Закопал, но не стало легко.

-  Откажись от великой идеи,

-  Отрекись от великой Рассеи,

Этот гомон зашел далеко.

Лучше быть виноватым,

Но честным,

Взял лопату,

А место известно.

Откопал…

А там нет ничего.

 

В пасхальном анафематствовании, которое скоро произойдет, всегда обличаются ложь и предательство всех смутных времен. Но главное в наше Пасхе – воскрешение души, устремление к новому полету. Помните призыв пушкинского орла? «Давай улетим!» – это остается в веках.

 

А еще космический ровесник

На канате в небе, как брелок.

На него не напасешься лестниц,

Прицепил его к орбите Бог…

 

Лишь один из них душой понятен,

Что распят врагами на кресте.

Он, как русский космос, необъятен,

И звездой горит в моей звезде.

Игорь Тюленев несет в своей поэзии принципы русского космизма Н.Ф.Федорова, уникального течения мировой философской мысли. Воскрешение отца через сына (даже если это дочь) должно происходить.

 

Вот Господь прошел… На стеклах

Звездная пыльца.

Точка, точка, две черточки,

Черный карандаш…

Это дочка, это дочка

Воскрешает нас!

 

Поэт слагает стихи о дочери с воскресным чувством изумления перед чудом новой жизни, да и чудом будущей жизни по-новому. Он обращается к людям с откровениями о любимой женщине, принимая на свои крепкие плечи ее заботы и тревоги. Нежность и щедрость любовной лирики – это качество мужественного характера, который воспитывает и строит себя всю свою жизнь. Проживая вместе со своим поколением все выпавшее на его долю, перенося свалившиеся на страну напасти, поэт Игорь Тюленев весомо и зажигательно умеет сказать о нашем засекреченном рае - о трудной и счастливой судьбе своей родины, потому что ею полно его сердце. В этом ведь не обманешь…

 

                                                                           Нина Домовитова  

Comments