Владимир Бондаренко "НАПРЯЖЕННОЕ СЛОВО"

 
Title: Владимир Бондаренко
НАПРЯЖЕННОЕ СЛОВО 
No: 7(25) 

Date: 15-07-99 

  



     
    Дело в том, что Игорь Тюленев по природе своей, по плоти своей — монументалист. В нем монументально все: тело, грива волос, зычный голос, размашистая походка, даже жена Ирина у поэта тоже монументальна. И поэтому он был изначально обречен на монументальную поэзию. Поэтому и учителем своим он осознанно выбрал Юрия Кузнецова с его богатырской, даже не Ильи Муромца, а самого Святогора — громадностью.
     Как такому монументу писать нежные стихи о любви? Печалиться о заблудших душах? Как обрести тонкое сострадание ко всему живому, если и сама жизнь забросила Игоря с четырнадцати лет сразу на все четыре стороны, подальше от дома и от чужой родни: "В родительском доме не жить мне и дня, в родительском доме — чужая родня..."? Остается скитаться по белу свету, искать свой путь. Обретать свою волю... "Искал свою тропу, на тридцать лет отброшенный от дома. Не по Господней воле, по своей, да по советам сверстников и книжек: взял с полки хлеб, слова из словарей, а удаль с безрассудством у мальчишек. Чужая лошадь понесла меня по полю ржи, к порубанной дружине, хан половецкий отблеском огня метался, словно в клетке зверь, — в былине".
     Не будь поэтом, стал бы Игорь Тюленев крутым уральским промышленником или золотодобытчиком. Так, чтобы и природа была под рукой, охота и рыбалка, и было где свою размашистость проявить, свое знание выявить. Вот и в поэзии своей у Игоря счастливо соединяются стихия и интеллект, эпичность образов и наблюдательность тонкого эстета. А отсутствие родового родительского дома дали с одной стороны обостренную память о былом, об умершей в раннем детстве матери: "голос мамы погружался в зарю и запахи полей, он, словно дождь, с землей сливался, с судьбой и Родиной моей", с другой стороны привели к осознанной имперскости, всемирности образов. 
       Как точно подметил Юрий Кузнецов: "Поэт часто стоит над глубиной. Глубина эта многослойна: за тонким слоем детства таится слой родовой памяти, а еще глубже зияет, поблескивая, толща отечественной истории, русской старины". Именно оттуда явился эпический образ русского мужика, который "...У Бога милости не просит, Но и свое не отдает"...". Видите, какая монументальная скульптура возникает в стихах Тюленева. Но, чтобы читатель не уставал от монументальности, чтобы его не раздавила глыба образа, Игорь Тюленев как приманку дает сочную зримую земную деталь. Скажем, враги "на Родину любимую рычат. Срезаю их, как шляпки у опят…" Так с помощью слова он свою эпичность оживляет приметами быта. И наоборот, фиксируя какие-то частности быта, к примеру, жизнь в Коктебеле в писательском доме творчества, он и земную деталь устремляет в запредельные небесные вершины. 

     Друг приходит и корм подает,
     Кормом может быть просто хамса,
     На втором этаже он живет,
     И обитель его высока! 

     Вот эта достоверная пластическая предметность детали делает небесную Россию Игоря Тюленева знакомой и близкой нам всем. Он, как и его далекий собрат по перу, по стилю жизни, по бесшабашности и по монументальности Максимилиан Волошин, которому Игорь иной раз подражает даже как-то невольно, перенося внешнюю схожесть на близость поэтических миров, творит всегда напряженным словом. Нет холодной чеканки мандельштамовских образов, нет метафизической глубины раннего Пастернака, есть размашистая живая удаль, есть воля к жизни и воля к победе, есть чувственность мужской плоти, и есть словарное знание слова, делающее более объемным любую лирическую деталь. 

     Смеется целый мир нам вслед,
     Земля и небеса.
     Волна — стирает в море след.
     А ветер — голоса. 

     Так пусть же наш уральский живой монумент обретает своего российского читателя. Пусть звучит гулко и просторно его напряженное слово!

     

Владимир БОНДАРЕНКО

http://www.zavtra.ru/denlit/025/51.html

 

 
  
4 августа 2000