"НА ТРОИХ"


НА ТРОИХ

/Игорь Тюленев «Созвездие отца»: Книга стихов.Предисл.П.Алешкина – М.: ГОЛОС, 2000. -  228с.

ISBN 5-7117-0246-7



РУССКИЙ ПОЭТ
предисловие к книге стихов «Созвездие отца»

РУССКИЙ ПОЭТ

предисловие к книге стихов  "СОЗВЕЗДИЕ ОТЦА"

 

Для меня Игорь Тюленев один из лучших поэтов конца ХХ века и, надеюсь, начала ХХ1-го.

В его стихах вся современная Россия, все ее боли и радости, тревоги и надежды,
красота ее лесов, озер, все нынешние передряги и заблуждения.
 
И обо всем этом  Игорь Тюленев  пишет страстно, эмоционально и с надеждой,
что тяжелые годы, выпавшие на долю России, пройдут, Отчизна их переможет.
 
Я не могу читать его стихи спокойно, без душевного отклика.
Всегда заражаюсь его удалью или нежной грустью.
 
Несмотря на то, что мы с ним родились и выросли в нескольких тысячах километров друг от друга,
детские годы прошли у него в тайге, а у меня в Тамбовской степи, несмотря на то,
что формировались мы в совершенно разных условиях,
казалось бы, нет у нас ничего общего, несмотря на все это, когда я читаю его стихи,
любое его стихотворение, то мне кажется, что Игорь выражает мои чувства, мое отношение к жизни,
к нашей действительности, к России.
 
И я уверен, что почти все, если не все читатели ощущают при чтении его стихов такие же чувства,
потому что Игорь Тюленев настоящий поэт, талантливый русский поэт, с русской душой,
с неравнодушным русским сердцем.
 
Я думаю, что и эти его новые стихи найдут отклик в душе каждого человека.

                                 Секретарь правления Союза писателей России

                                                                      Писатель Петр Алешкин (г.Москва)


 http://www.lgz.ru/archives/html_arch/lg01-022001/Literature/art3.htm

Юрий ПОЛЯКОВ, прозаик

Читал журнальную периодику, и мне понравился новый роман Юрия Козлова “Проситель”. Я вообще очень люблю этого прозаика и считаю, что он совсем не оценен нашей критикой. Показалась интересной повесть Владимира Еременко “Великомученица”. Это интересный опыт светской житийной литературы. Прочитал любопытный коллективный сборник “На троих”, очень понравились стихи Игоря Тюленева.
 

© "Литературная газета", 2001


№7 (158) 
от 06.03.2001
"На троих"
 
НА ТРОИХ
 
Сегодня писатели не водку пьют, но издают книги

"Словно сфинкс уральский - таракан..."         И. Тюленев

В последний день зимы в библиотеке им. Горького прошел литературный вечер с участием пермского поэта Игоря Тюленева и двух московских прозаиков, Петра Алешкина и Владимира Еременко. Это соавторы книги "На троих", обложка которой украшена соответствующей фотографией, на которой нашлось место и вдохновительнице многих литературных побед: бутылке водки. Впрочем, Еременко утверждал, что в процессе позирования перед фотографом и даже после того, как вылетела птичка, никому из соавторов водки этой реально выпить так и не удалось. Присутствовавшего на вечере редактора "Звезды" это развеселило. "Не верим!" - восклицал он.

Владимир ЕРЕМЕНКО, главный редактор "Литературной России":

- Наша газета - последнее пристанище русских писателей, поскольку "Литературка" занялась политикой. Среди героических деяний, которыми наше издание вправе гордиться, - открытие фонда храма Христа Спасителя. В конце 80-х в редакции собирались Распутин, Шафаревич, Рыбас, Солоухин и вели разговоры о том, что хорошо бы храм восстановить. Но за этими разговорами мы понимали, что ни нам, ни даже внукам нашим возрожденной святыни не увидеть. На это потребуются долгие десятилетия. Однако мы начали действовать: добились закрытия бассейна и передачи земельного участка патриархии. Предполагая для начала установить хотя бы памятную часовню, открыли счет, на который стали поступать первые взносы. Но тут как раз грянула бешеная инфляция, и эти трешки, пятерки, десятки стали обращаться в ничто. Нам помогли двое молодых предпринимателей, которые положили деньги в свой банк и, в отличие от прочих банкиров тех времен, занимавшихся в основном только обманом вкладчиков, сумели сохранить средства и даже прирастить к ним проценты. Один из этих предпринимателей впоследствии стал депутатом Верховного Совета России и в 1993 году был расстрелян в Химках.

Восстановлением храма заинтересовался Лужков, дело повели на государственном уровне. Но в музее храма можно увидеть стенд с материалами, свидетельствующими, что начало было положено "Литературной Россией", а возглавлял фонд Солоухин. Хоть сперва и он не верил, что сможет увидеть храм возрожденным, но незадолго перед его смертью строительство было завершено. Именно Солоухин стал первым, которого отпели в еще не отделанном и не украшенном храме Христа Спасителя, а отпевал его патриарх.

При Козыреве на Дальнем Востоке китайцам решили отдать часть нашей территории в районе озера Хасан. Ельцин подписал, Дума утвердила, наши и китайские солдаты уже начали вытаскивать пограничные столбы - и тут "Литературная Россия" первой забила тревогу. Клочок земли был вроде небольшой, 16х5 км, но Китай получал здесь выход к морю, в результате порты Владивостока и Находки, равно как и КВЖД, теряли свое значение. 200 лет создававшееся - еще со времен Муравьева-Амурского - стратегическое преимущество России сходило на нет.

Прочитав нашу статью, Наздратенко встал поперек этого предприятия и - беспрецедентный случай! - границу удалось отстоять. Сейчас китайцы даже не претендуют на территорию, которой чуть было не завладели.

Первыми мы написали и о том, что Горбачев с Шеварднадзе отдали американцам в районе Берингова пролива маленький кусок шельфа в обмен на большую территорию в открытом море. Но на шельфе - нефть и рыба, а новоприобретенный океанический участок никакого экономического интереса не представляет - глубины там очень большие. У нас даже были сведения, что Горбачев и Шеварднадзе получили по $1 млрд, но это непроверенная информация, поэтому мы ее не опубликовали.

Петр АЛЕШКИН, секретарь правления Союза писателей России, директор издательства "Голос":

- Мне очень не нравится то, что происходит сейчас в России. Хотя лично я по нынешним временам вроде бы внешне в выигрыше: директор издательства, которое по тиражам занимало 3-е место среди 11 тыс. российских издательств, где выходили все последние книги Распутина и Белова. "Голос" издал роман Леонова "Пирамида" - книгу, которую еще только предстоит осмысливать в наступившем веке. Именно мы - еще до Букера - учредили первую отечественную независимую литературную премию. Да и собственная моя писательская судьба удачнее всего складывается именно в последнее время: книги попадают в отечественные списки бестселлеров, их много переводят за рубежом. Но я все равно считаю, что сейчас у нас ужасное, страшное время.

Произведения, отвергающие наше время, я в основном печатаю в журнале "Наш современник" и в газете "Завтра". О 1993 годе я написал повесть "Убийца" - от лица омоновца. Она переведена в США, Германии, Китае. Еще я написал рассказ "Убить Ельцина" - о летчике, который, как и его жена-учительница, не получает зарплату, и вот летчик пытается спасти Россию от этого монстра, убить Ельцина в его кабинете.

Но больше всего мне нравится писать о любви. Это я публикую в журнале "Октябрь". Ананьев называет меня "Тургеневым современности". Некоторые критики считают, что из современных писателей лучше меня о любви никто не пишет.

- Я пишу лучше! - немедленно среагировал Игорь Тюленев. И в доказательство прочел свои стихи о любви. А когда дошел в них до слов "Этот дубина Петр", сорвался в смех - хотя, видит Бог, собственно про Алешкина в этом стихотворении не было ни слова.

Нужно заметить, что Игорь Николаевич на вечере в Горьковке не только гармонизировал ямбами ритмические рывки графика роста национального самосознания, но неожиданно выступил и как автор иронических стихов. Надо сказать, превосходных - за поверхностной шутейностью в них скрываются искренние глубины печального философического многомудрия.

В зале вдруг погас свет, по рядам зашушукались: "Чубайс, Чубайс!", но освещение быстро восстановили, и столичные гости перешли к характеристике текущего литературного момента. Он отмечен переоценкой Ерофеева, Пелевина, Сорокина и прочих представителей "деграданса". Сорос дает им деньги, они ездят по свету и пропагандируют друг друга, отчего на Западе получают превратное впечатление о состоянии современной русской литературы. Поляки, например, ознакомившись с книгой А. Эппеля, всю жизнь проработавшего редактором, а к 70-ти годам заявившего о себе, как об авторе матерных текстов, спрашивали у Владимира Еременко - неужели вся русская проза так деградировала? Главред "Литературной России" заверил, что тиражи "нормальной литературы" на самом деле выше, чем у Пелевина.

Директор Горьковки А. Старовойтов добавил вольтажа в общий заряд оптимизма, сообщив, что в сентябре в Перми пройдет грандиозный "Пермский форум книги", на который съедутся представители 14 регионов Поволжья. В рамках этого форума пройдет и фестиваль молодых поэтов.


 


46. 17.11.2000

"Проповеди на троих"

 
 
ПРОПОВЕДИ НА ТРОИХ,
или Опыт семейного чтения в условиях отсутствия телевидения

Владимир ХРИСТОФОРОВ

1.

Из Запорожья мой добрый знакомый православный Владыка архиепископ Василий (Злотолинский) прислал мне свою новую книгу "Проповедей" с таким охранительным автографом: "Призываю Вам Божие благословение и покров Царицы Небесной". Днём раньше или днём позже главный редактор родной мне "Литературной России" Володя Ерёменко подарил только что вышедшую в издательстве "Голос" книгу "На троих" с таким автографом: "Боевому товарищу Володе Христофорову с доброй завистью к умению найти время для творчества, а всё, что мешает, послать побоку".

Засунув обе книжки в рюкзак, я отправился из Москвы в свою деревню. Уже в автобусе позабавился соединённым и как бы совпадающим смыслом их названий: "Проповеди... На троих".

Рюкзак, как всегда, оказался под завязку. Себе на выходные дни купил огромную, тяжеленную бутыль лёгкого молдавского вина "Баккара", копчёную мойву к пиву, пачку сферических пуль к пневматическому пистолету "Магнум", блок сигарет "Честерфилд", кофе "Голд". Жене — по её наказу: большую икону "Всецарица", восьмичасовые свечи, лампадное масло, валокардин с пенталгином, мышеловку и пластмассовый автоматический чайник "Старлин". От себя ещё выбрал упаковку постной карамели "Октябрьская"... Для этого услужливая длинноногая продавщица супермаркета протыкала своим лакированным алым ногтем тонкую оболочку упаковок, извлекала конфетки, и мы изучали на фантике список ингредиентов — лишь бы там не было ничего скоромного.

Уже больше года плотно работая в столичной журналистике и разъезжая по всей России, я лишь раз в две недели выбираюсь домой, за что получил от жены ёмкое прозвище — Квартирант. Пронзительно прав один из трёх авторов книги "На троих" Володя Ерёменко: а всё, что мешает, посылает побоку. (Если не сказать сильнее.) Эта фраза невольно погружает в размышления о смысле жини — как было принято говорить в моё старорежимное время.

Поворачивая так и эдак (старая писательская привычка) новенькую и ладно скроенную 300-страничную пачку сброшюрованных типографских листов, знакомо внюхиваюсь в нетронутый крепкий веер страниц, вглядываюсь в чуть усталые, но всё ещё озорные лица авторов... Игорь Тюленев, который с первой секунды на Вяземской земле несколько лет тому назад сразу и навсегда сумел расположить к себе. Он теперь не только поэт, но и общественный деятель на своей Тюменщине. Пётр Алёшкин, который как-то вручал мне денежную и очень в ту пору необходимую премию за лучший короткий рассказ. В нём вообще соединилось как бы несоединимое: "держит" целое издательство в Москве, горит на выпуске не коммерческой, настоящей литературы, снова издаёт какую-нибудь лабуду, да ещё сам пишет. Володя Ерёменко, который когда-то, после Эрнста Сафонова, был моим начальником по службе в "Литературной России". Остался очень близким товарищем. И тоже не устаёт сам писать, при этом, словно механик-водитель большого танка, шпаря напрямик со своим экипажем "литроссиян" по нынешнему заминированному пространству бытия.

И был извечный страх "перед первой страницей" — а вдруг и здесь проглянет этакая читательско-писательская к о н г р у э н т н о с т ь, о которой в той же "Литературной России" рассуждала на полном серьёзе Полина Дашкова, автор расхожих романов. Её-то опыт ещё не самый худший вариант в современной культуре. Но насторожил посыл: коли такая литература востребована массами, значит, она нужна. В этом и заключена трагедия конгруэнтности (совпадения) — получите то, что желаете. Не растекаясь мыслью по древу, скажу уже давно известное: весь опыт русской литературы как раз и был — вольно или невольно — нацелен на приглушение этих поднимающихся из глубин человеческой души тёмных инстинктов. Русская литература никогда не потворствовала всплескам греха, а учила, подталкивала, давая порою звонкую оплеуху.

Много я попервости "выкинул в форточку" глянцевого чтива. Нужно обладать очень плотной собственной атмосферой, чтобы не подпустить к душе эти огненные метеориты. Но и даже сгорая, они способны расслабить защитную оболочку. Так что уж лучше совсем не прикасаться к подобной книжной продукции. Что невозможно сделать с телевидением, хотя на этот раз фантастически повезло — пусть и насильственным путём, путём возгорания Останкинской башни, этого шприца...

Есть ещё другой момент рассуждений, чисто писательский, когда тебе в руки попадает новая книга твоих коллег или друзей — применительность к себе и своему творчеству, что иногда вызывает профессиональную зависть. Сейчас в этой связи открываются какие-то новые подробности о себе, наверное, не самые лучшие. Вот я перекладываю в руках книгу "На троих", и какой бы она ни оказалось, но как ужасно мал тираж — всего одна тысяча. Сотни две экземпляров — для друзей и знакомых, а что остаётся для широкой аудитории? Помнится, моя первая книга прозы, изданная у Магадане, была куплена в Ростове-на-Дону, Евпатории и даже в Самарканде — оттуда пришли письма читателей. А сейчас? С тем издать, чтобы только отметиться, самоутвердиться?

Нет, конечно. Но тогда что случилось со мной? Теперь, когда появилась возможность практически ежегодно издавать на свои средства таким тиражом собственные книги, откуда-то взялась предательская б е р е ж л и в о с т ь или р а з б о р ч и в о с т ь: а надо ли? В этом плане любопытен недавний опыт попытки выпуска книги в московском издательстве "КОР". Я и не ведал о существовании оного, как и другого — с каким-то очень мудрёным и забытым названием. Это последнее само нашло меня и решило издать мой северный фантастический роман "Ледяной саркофаг", неоднократно и отрывочно печатаемый во многих периодических изданиях. Потом издательство решило, что для выпуска такой "замечательной" книги у меня нет достаточных средств, и само нашло издательство "КОР". Я дико обрадовался и соединил роман с другой повестью — "Тайна колымского черепа", кстати, опубликованной в "Литературной России" и в некоторых других изданиях. Главному редактору "КОРа" сказал: "Господи, какой Договор?! Не надо мне гонорара, спасибо на том, что вы затеяли это". Была проведена большая компьютерно-полиграфическая работа, вычитаны вёрстка, гранки, подобраны иллюстрации, рисунки... Я уже мысленно держал в руках этот увесистый слиток книжной продукции, снимая и надевая — словно одежду с женщины — сверкающую суперобложку. Что-то там у них не получилось, полагаю — с финансами; короче, издательство куда-то пропало, не оказалось его и в списке сонма зарегистрированных подобных учреждений. Да ведь не в этом беда (подумаешь, горе!), а в том, что у меня-то в сердце ничто не шевельнулось. Не вышла, ну и хрен с ней! Человечество пережило утрату и двигает далее. Мой кошелёк не оскудел ни на рубль, вот только искренне жаль физических и интеллектуальных затрат издателей. К слову сказать, они действительно выпускали иногда полезные (как издательство "Голос") книги и даже комплиментарно меня похвалили: "Ты пишешь в манере Кастанеды, это нам подходит". Подарили мне этого Кастанеду, прочитал я его один из многочисленных томов, ничего не понял и подумал: "Если я пишу такую же муру, как Кастанеда, то зачем вообще издавать?" В моём портфеле есть и "не Кастанеда", но нет никакого желания выпускать за свой счёт.

Вот такое вышло пространно-исповедальное и не совсем скромное вступление. Простите, если кого обидел, того же Кастанеду, если он где-то ещё живёт...

2.

Как хорошо возвращаться домой... Откуда угодно — только не из Чечни, даже из нынешней, а не той, какой она была в октябре — ноябре 1999 года. Тогда я чувствовал себя чуть ли не наверху блажества, а каково близким? И сейчас, спустя год, жена нет-нет да и скупо вспомнит о своих переживаниях. Вспомнит с такой внезапной внутренней горечью.... А в принципе, какая нелёгкая туда меня понесла и зачем всё это, если так тайно, наедине с собой, мучается самый близкий тебе человек?! Именно эта её боль заставила меня порвать последнее командировочное удостоверение "в зону боевых действий Чеченской Республики, с 12 по 22 января 2000 года".

На этот раз я возвращался из Казахстана, о чём не преминул написать в "Литературной России". Тоже мало хорошего в этом Казахстане, где угораздило меня родиться, да ещё под сенью ядерных грибов Семипалатинского полигона.

Жена моя — великая грибница и ягодница. Дом наш утопает в море георгинов, занимая почти всю огородную усадьбу, на что сын её однажды сказал: "Осенью все будут жрать огурцы с помидорами, а мы — цветочками любоваться". Полным-полно комнатных растений и в доме. Настоящим своим другом жена считает невероятно разросшийся и не в силах самого себя удерживать алоэ. Она с ним разговаривает, лелеет его, иногда возмущается: "Вот что они, детки-то, делают с родителем — гнут безжалостно к земле"... На этот раз она поведала мне:

— Тут на болоте впился в лопатку "клёшень". Отодрала, а голова там осталась. Выдернуть некому. Я приложила алой на ночь, слёзно попросила помочь... Физически чуяла, как он старательно вытягивает "клёшину" башку. И вытянул...

А моя самая первейшая с порога задача — рассмешить жену какой-нибудь несусветной глупостью, потому что жизнь её в одиночестве да ещё в нынешней пропившейся и проворовавшейся деревне — не сладка.

Я и смешу на свой неправедный лад, типа того, что вот ровно в 18.00 назначил тайную встречу в метро "Пушкинская" с бандершей подпольного борделя, но, как всегда, уберегла любовь к тебе... Или ещё что похлестче, как на этот раз, после поездки в Казахстан:

— Решили, ненаглядная моя, поставить мне памятник в Семипалатинске. Из бронзы, как великому земляку. Вопрос застрял с позой: ленинский указующий перст — не актуален, по-наполеоновски сложенные руки на груди — манерно. Подсоби мыслишкой, мозги у тебя поднабиты всякой мудростью...

— Схватись за голову, словно вопрошая: "Люди добрые, что же я наделал в жизни!" — сказала она.

— Не пойдёт. Тогда нужен подвижной памятник на манер китайского болванчика.

— А лучше всего с бутылкой, лучше на троих...

Что касается книги "На троих", то я успел-таки в дороге прочесть последнюю в ней повесть — "Парниковый эффект" Владимира Ерёменко. Пересказывать не буду, но вновь приятно удивила приверженность автора к святым заветам — и даже манере изложения — классической русской литературы, хотя произведение это сугубо современное, как когда-то говаривал мой чукотский егерь Мячин, "жизненно-кровопролитное". Читая, отмечал про себя, что каждая мелочь в повести профессионально работает на идею, мысль: и пейзаж, и говор персонажей, точно выверена соизмеренность борьбы Добра со Злом, а в итоге не дано никакого рецепта, не указан выход из тупика — сам кумекай! Схлестнулось Новое (рыночно-демократическое) со Старым (исконно нравственным, деревенским). Один герой олицетворяет поразительную хваткость, умение из ничего выжимать выгоду — ему и по-хорошему завидуешь временами, пока эта хваткость не оборачивается заразительной напастью для других жителей деревни. В психиатрии это называется, кажется, д и н а м и з м о м, который недавно охватил не только всех родственников погибших подводников "Курска", но и дальнее население. Беда идёт кругами, как и Зло. Правда, последнее чаще всего сейчас маскируется под Благо. А Добро, как и положено ему, таится скромно, оно словно бы растеряно под натиском н о в о й э н е р г и и так называемых "новых русских". Надо же такое придумать: очередной деревенский чудак-старик, брошенный сыном и всеми, отписал завещание (скопленные деньги) своей лошадке на прокорм и уход. Я тут в связи с переносом праха Ивана Шмелёва вновь его перечитывал — какое могучее открытие в "захлопнутой" нашей советской и русской литературе! И подумал почему-то, что вот так про старого коня Вихорку, наверное, мог бы написать — проникновенно, с надрывом — он, милый мой человек Иван Шмелёв. А написал Володя Ерёменко. Ещё Юрий Казаков говаривал мне и позже написал: не важно, что за плечами писателя стоят Чехов, Бунин, Гоголь — а написал я, и ещё неизвестно, у кого лучше получилось...

Успел я и перелистать "Проповеди" архиепископа Василия. С интересом заглянул в главки о Блаженной Ксении Петербургской, Пантелеимоне-целителе, Апостоле Андрее Первозванном... Подумал отрадно, что и на этот раз моя библиотечка православной литературы пополнилась хорошей справочной книгой. А предпоследним приобретением была книга диакона Андрея Кураева "Кто послал Блаватскую?". Сложное чтение... Для подготовленных.

3.

Мышеловка жене не понравилась:

— Для сарайных крыс капканы нужны, капканы. Ладно, поставим в твоём кабинете, там опять мыши появились.

В домашнем же кабинете прописан телевизор "Юность". В моё отсутствие дверь запирается, лишь жена открывает по вечерам, чтобы посмотреть "Новости" или какую-нибудь "нормальную" передачу типа "Цивилизация" или "В мире животных". Но в дни моего приезда вся жизнь двухэтажного большого дома перемещается в мой кабинет — и только благодаря телевизору: едим под него, встречаем гостей, засыпаем...

На очередное ежечасное сообщение "Радио России" о положении дел в стране в связи с пожаром в Останкинской башне жена кивнула в сторону приёмника и проговорила с явной иронией:

— Целое национальное бедствие! Словно голод какой или эпидемия... Прямо сводки с фронта. Как проживём без ОРТ и РТР? Чем ты намерен заняться?

— Займёмся семейным домашним чтением, как в пору детства. Помню, отец читал вслух при керосиновой лампе... Какое было благословенное время!

— Ну-ну, — недоверчиво хмыкнула жена.

И мы действительно после ужина погрузились в чтение. Она уютно устроилась в допотопном кресле, взяла "Проповеди". Я углубился в рассказы Петра Алёшкина из цикла "Юность моя — любовь да тюрьма". Непривычная тишина возникла вокруг. Я бы сказал — умиротворённая и возвышенная. Покойно рядом вздыхала жена, он неё веяло живой теплотой и надёжностью. Повезло мне с ней: мгновенно откликается на всякую мою шутку или глупость; прекрасно начитана в том добротном объёме нашего общего школьного образования — и больше; мудра — до степени, когда можно и нужно меня чихвостить "за гордыню, неуёмное хвастовство и прочую дурь"; заботлива, сострадательна — вся деревня идёт к ней за советом, недавно сосед пришёл со своей докукой: "Ефимовна, как думаешь, что делать с долларами — зарыть в подпол или Банку доверить?"

Ещё она глубоко православный человек, соблюдает посты, часами молится — в том числе и за меня. По поводу несдержанности моего языка иногда стращает: "Вот свернёт тебе Боженька набок язык-от — будешь знать". Ничего из современной литературы не читает —- из-за меня: "Теперь-то я вижу, кто и как сочиняет всякую ерунду. Почти десять лет живу с писателем. Не приведи Господь!"

И этим всё сказано. Мои творения жена не читает вовсе, как я не заглядываю в её огороды. Не читает ещё и потому, что я всё равно проговариваю вслух какие-то свои творческие замыслы — проверяю на ней. И, надо сказать, она не только никогда не ошибалась в прогнозах, но и невольно обогащала эти замыслы или отвергала своей грубоватой сатирической иронией. Ладно, хватит о жене...

А между тем я не на шутку увлёкся горькими и в то же время необыкновенно светлыми повествованиями Петра Алёшкина. Как всё созвучно собственной душе, собственному становлению в жизни, хотя не довелось мне сидеть в тюрьме. Восторг вызвал рассказ "Мой брат". Автор раскрыл нереализованность богатейшей натуры не только своего родного брата (если он по жизни действительно его брат), но и вообще руского человека. Я так живо представил героя (обыкновенного аппаратчика химического районного заводишка) на арене средневекового рыцарского турнира, так поверил в его любовный пламень к испанской танцовщице-красавице и во всё, что произошло позже, — точно сам всё это когда-то испытал. Это же чудный фильм может получиться, и непременно под "Оскара". И концовка-то, концовка какая щемящая: сидит этот "рыцарь" в своей Уваровке с удилищем, в старой, засаленной телогрейке, в старых резиновых сапогах. Здесь необходимо повторить удивление самого автора, потому что лучше никак не сказать: "Неужели этот человек на далёких Канарских островах на коне, в рыцарских доспехах, с мечом в руках сражался в замке на турнирах под восторженные крики зрителей? Неужели эти заскорузлые теперь мужицкие руки обнимали, ласкали небесной красоты женщину? Разве этому кто-нибудь поверит? А верит ли он сам, помнит ли Аделу?"

...Это, наверное, уже был второй или третий вечер домашнего чтения. Великий смысл в этом двойственном чтении "про себя" заключается, по-видимому, в том, что два близких человека не могут в одиночку переживать какие-то высшие моменты соприкосновения с книгой. Время от времени я не удерживался и восклицал:

— Послушай, как здорово... Нет, ты только вникни...

И жена, то и дело отставляя "Проповеди", отвлекала меня:

— Можешь на секунду оторваться? Слушай... Не-эт, Владыка Василий — это мой советчик. Так просто и так сердечно! Слушай же...

Я слушал и вскакивал со словами:

— Ну-ка, ну-ка, где это? Дай отмечу...

Позже я нашёл эти отметины. По какому движению души они возникли, теперь уже и не вспомниить. Но уверен в одном: строки из проповедей архиепископа Василия оказались созвучны каким-то строкам из прозы Петра Алёшкина и Владимира Ерёменко. Если бы я писал рассказ, то постарался бы заново подогнать те и другие мысли, соединяя их, сопоставляя, обогащая. Но эти записи — всего лишь на лету схваченная ткань сознания, беспомощная попытка уловить её, восстановить.

Но зачем-то же я отметил ногтем в "Проповедях" Владыки Василия такой абзац:

"Но кто же они, святые? Чем отличаются они от остального человечества? В повседневной жизни мы привыкли к подобным нам, гордым и эгоистичным людям. Помним обиды. Люди хранят зло друг на друга, платят злом за зло. Сами, утопая в страстях и пороках, они осуждают ближних. Мы встречаемся с этим повседневно. Но как выглядят святые, которые, безусловно, есть в нашей среде? Это такие же, как и мы, но в большинстве случаев малозаметные люди. За зло они платят любовью, за обиженных молятся..."

А не те ли это совсем не главные персонажи в повести Владимира Ерёменко и в рассказах Петра Алёшкина? Те, что незаметно и тихо входят в повествование и так же тихо покидают его? Отчего именно они, а не яркие главные герои тревожат сердце, часто вспоминаются потом? Не из тех ли она, рядом со мной вздыхающая женщина, которая неустанно ночами молится за меня, дурака? И кто их хранит, оберегает?

А вот кто...

Вскочил я в очередной раз из простого любопытства. Жена вдруг спросила:

— А ты знаешь, что твой и мой Ангел-хранитель иногда покидают нас?

— Как!!! — обеспокоился я. — А писано, что он всегда с нами. Я-то на него уповаю...

— Ну слушай... "Перед каждым рассветом наш Ангел возносится для поклонения к Престолу Вседержителя, а затем круглые сутки окормляет христианина".

— Надолго отлучается? — спросил я с надеждой на краткость этого мига.

— Откуда я знаю! Но твоему Ангелу-хранителю я не завидую, столько он натерпелся, исстрадался...

С этой удручающей мыслью я вновь обратился к чудным и открыто-беззащитным героям Петра Алёшкина.

Не знаю у кого как, но я только тогда оцениваю высшим баллом прочитанное произведение, когда самому немедленно захочется сесть писать. Именно такое чувство я испытал — оно ещё во мне, — когда я читал рассказы Алёшкина. Невольно вспомнился свой скромный опыт. Когда-то я выпустил в Магадане свою первую автобиографическую книгу прозы под названием "Невеста для Отшельника". Понравилась она многим — даже Юрию Казакову, за что он дал мне рекомендацию в Союз писателей СССР. Но дело в другом: по признанию моих друзей-литераторов, моя книга родила в них порыв написать свои рассказы о своём детстве и юности. И написали, и стали хорошими писателями. Это же приятно, язви их всех...

А я помнию, как бросался к письменному столу после книги Маркеса "Сто лет одиночества", рассказов Бунина, Чехова, Паустовского (читай в обратном порядке), после устных баек писателя Гены Ненашева или своего егеря-отшельника Василия Мячина, после очередного удачного рассказа Алика Мифтахутдинова, Олега Куваева...

Нечто подобное, молодое и задорное, я почувствовал сейчас. Последний в цикле короткий рассказ Петра Алёшкина "Скоро свидимся" стоит целого романа, классический пример айсберга! Плакать хочется об ушедшей любви (жизни) старика Кирюшина. Это как в одном произведении Чехова, когда героиня восклицает с надрывом: "Господи, а жизнь-то прошла, в нелепом ожидании, когда он предложит руку и сердце... Жизнь кончилась..."

Именно на этом излёте мысли нашу семейную тишину внезапно и грубо расколол резкий, словно выстрел, металлический щелчок.

— Мышеловка! — обрадованно заорал я и ринулся в угол между кроватью и стенкой. — Есть! Есть! А-а, попалась...

Я нагнулся и увидел трепещущее тельце, зажатое стальной рамкой. Быстро снял тапку и хлопнул прямо по чёрным блестящим бусинкам глаз. Надо же, и тут же вспомнилась давняя встреча с полярным асом-фронтовиком, одним из первых Героев Советского Союза Ильёй Мазуруком. Встреча происходила на его даче в Серебряном Бору Москвы. Прославленному лётчику только что исполнилось семьдесят семь. Беседа как-то подзабылась, но в памяти осталось его странное признание:

— Верите, Володя, я даже не могу убить муху — жалко! — И сам же задумчиво и стыдливо пояснил: — Наверное, слишком много пришлось видеть на своем веку смертей. Да и сам убивал...

Но мышь — не муха. Я вынес за хвост труп и снова снарядил мышеловку кусочком сала.

— Что читаешь? — спросил я жену, потому что надо было что-то спросить.

— Глава называется "И он не умер... но его казнили".

— Да ладно! — вдруг гневливо и раздражённо осерчал я.

Но в атмосфере моего домашнего кабинета что-то разладилось. Не мышь же тому причина, иттицкая сила! Подумаешь. Сейчас хряпнет ещё...

И хряпнуло. Когда мы уже опять отвлеклись от "казнённой" мыши, жена в который раз повторила:

— Эти "Проповеди" Владыки Василия станут моей настольной книгой. Они подоспели к моим накопившимся вопросам. Вот, скажем, к насущному моменту об исчезнувшем телевидении... Статья так и называется — "Комментарии во время показа по телевидению Лаврских святынь".

Я покосился на погасший экран телевизора, спросил:

— Ну и при чём здесь телевидение?

— А ни при чём. О нём ни слова. Но намёк прозрачен: не всё годится к простому показу по телевидению, нужен комментарий. Направляющий, остерегающий, разъяснительный, запретительный...

— Так пишет Владыка? — удивился я.

— Ничего он не пишет, но понятно всякому. Ты можешь без разбору смотреть всякую гадость...

Ладно, прерываю этот душеполезный и потому невероятно набивший оскомину разговор о телевидении.

...И был третий вечер домашнего чтения. И посвятил я его третьему автору книги "На троих" — Игорю Тюленеву. Во мне есть ущерб: я с трудом вопринимаю роящиеся вокруг меня газетно-журнальные стихотворные потоки. Короче, как в мировой живописи — подавай только ясное, реалистичное, понятное.

Я, конечно же, не прочитал все стихи Игоря Тюленева, а открывал страницы наугад. И, поверьте на слово, почти не ошибался. Именно этой ясностью и реалистичностью покоряли многие стихи замечательного поэта и человека из Тюменского края. И почти расхохотался, когда открыл стих "Телевизор", чёрт бы его побрал!

У населенья минимальный выбор, 
Отключен мозг, но включен телевизор.

Оттуда кто-то лысый и смешной 
Перед страной трясёт своей мошной.

Пускай он открывает рыбий рот, 
Придёт и нашей улице черёд.

Но это так, к моменту "закрытия" телевидения. Вопрос этот почти Гамлетовский, когда сознание протестует, а сил остановить свершающееся нет. Творчество Игоря Тюленева пропитано скрытой иронией и самоиронией. А для меня это — лакомство! Потому и люблю "по совокупности" все стихи этого сибиряка, чем-то напоминающего — внешним видом — Волошина.

...А, дьявол! Опять захлопнулась с треском мышеловка. Сколько же мышей в моём нежилом кабинете?

— Да не поминай ты за каждым словом дьявола, — только и возмутилась жена.

***

Перед отъездом в Москву пошёл я зачем-то в наш деревенский сельмаг. Был вечер, в окнах горел свет. И вдруг — чу! — показалось? Сквозь стёкла рамы я различил голубой экран с прыгающими по нему фигурками людей.

— Так работает же телевизор! — прокричал я, вернувшись с полдороги домой.

— Он и работал, — сказала жена. — Мы же находимся за пределами Московской области, это там не работает.

— Надо немедленно врубать, а вдруг ещё что взорвалось...

— Отдохни от "ящика". Давай поменяемся книжками... Ты — "Проповеди", а я — "На троих". Задели твои восторги, хочу почитать...

— Благое дело. Жизненная книга. Тебе должна понравиться. А там, глядишь, и приохотишься к чтению мирской литературы.

В книге "На троих" тепло и хорошо представлены все три автора. И я вправе сказать несколько слов об авторе "Проповедей" архиепископе Василии. Родился он в 1932 году в Ташкенте, в простой, бедной семье: "В единственной отапливаемой большой комнате жили около 10 человек: бабушка, дедушка, мама, тёти, дяди, сёстры, племянники, внуки". А отца не было, будущий Владыка появился на свет через два с половиной месяца после его смерти. Окончив школу, юноша поступил в Политехнический институт, но после третьего курса бросил всё и начал учёбу в Духовной семинарии Троице-Сергиевой лавры. Затем служба в разных приходах: "За нежелание сотрудничать с некоей серьёзной организацией был в своеобразной ссылке в течение 10 лет... Не мог устроиться служить ни в одной епархии... Наконец определили в глухую деревню с "поэтическим" названием Дубина в Полтавской области".

26 июня 1992 года отец Василий назначен на вновь созданную Запорожскую епархию первым её архиереем.

Я познакомился с Владыкой в Запорожье на одной из научных конференций медиков и священнослужителей. С тех пор по мере моих сил сотрудничаю в газете "Летопись православная", главным редактором которой он является.

Дай Бог всем четырём авторам здоровья! На большее не осмеливаюсь...
 


Comments