Павел Сергеевич и Михаил Павлович Зирченко




Cпасенные: Матвей, Екатерина, Николай, Рая и Роза Гонтовы, Эсфирь и Екатерина Спичиневские, Раиса, Бася, Анна и Авраам Трайберги, Берта и Ефим Переседские, Рита Кусковская, Наталия Гульман, Роза Шабес и еще 16 человек, всего — 7 семей, 32 человека.


«Я, сын спасенной Вашим отцом и Вами Екатерины Спичиневской, со слезою на глазах и с преклоненным коленом, выражаю Вашему отцу и Вам глубокую, искреннюю благодарность за совершенный Вами подвиг. Из всей большой семьи Гонтовых того поколения сейчас осталась в живых только моя мама. Семья и сейчас большая, но это уже другие поколения, незнакомые вам, хранящие имена Вас, Вашей сестры, Анюты и, конечно, в первую очередь Вашего отца, Павла Сергеевича Зирченко, в своих сердцах», 

– эту запись оставил под статьей о Праведниках Мира в журнале «Эсквайр» 

Игорь Спичиневский.


Этого события в еврейской общине Ростова ждали с нетерпением: Михаил Павлович Зирченко, подвиг милосердия которого хорошо знают ростовские евреи, и сегодня с удовольствием принимает участие в мероприятих общины, к которой он принадлежит не по рождению, а по величию своей души. 

В адрес М.П. Зирченко из Иерусалима пришло письмо за подписью д-ра Мордехая Палдиеля, директора отдела "Праведники народов мира" института "Яд ва-Шем", в котором сообщалось, что на заседании специальной Комиссии, "в знак глубочайшей признательности за помощь, оказанную еврейскому народу в годы Второй мировой войны", Михаилу Павловичу и его отцу (посмертно) присвоено почетное звание "Праведники народов мира". 

Мудрецы говорят, что спасший одного человека - спас весь мир. Михаил Павлович и его семья в годы войны спасли 32 человека - семь еврейских семей! Михаил Павлович вспоминает события тех далеких лет: "В тяжелое время минувшей войны наши народы подвергались жестоким испытаниям, особенно это касалось евреев. В той войне редко кому из них удавалось спастись от рук фашистов. Многие проявляли к ним милосердие и доброту, соучастие и сострадание, спасали их, кто как мог, хотя это редко кому удавалось, но люди шли на риск, спасая других. 

Мне и моему отцу выпала такая доля долга, человеческого мужества и милосердия к этому народу, приговоренному фашистами к уничтожению. Несмотря на риск потерять свою жизнь и жизнь родных, мы с отцом спасли советских людей еврейской национальности. Это было в ноябре 1941 года в оккупированной немцами Украине - в селе Благодатное Днепропетровской области. Тогда стояла глубокая осень - уже были заморозки, и к нам в село забрела группа людей, бежавших от преследования немцев. Это были еврейские семьи - старики, женщины, дети. В то время отец работал в колхозе бухгалтером. Беженцы обратились за помощью к нему. Не колеблясь, он разместил их по сельским дворам, обеспечил теплом, питанием. Выписал кое-что из продуктов с колхозной каморы. Взрослых трудоспособных определил в колхоз. Мы все - наша семья - приняли как должное заботу отца об этих людях, которым грозила опасность, - охраняли, согревали, помогали чем могли и как могли

Однажды каким-то образом фашисты узнали, что в нашем селе скрываются евреи. В отчаянии растерянности еврейские семьи снова обратились к отцу с просьбой спасти их. Отец ответил, что пока он жив, сделает все возможное и невозможное, чтобы помочь им. Вечером, придя домой, отец рассказал нам о надвигающейся на этих людей опасность - немцы в любое время могли появиться в селе. Затем отец предложил мне принять участие в его плане спасения и объяснил, что и как я должен для этого сделать. Отец не говорил, насколько это опасно - я и сам понимал, какие могут быть последствия. 

Рискуя, мы принялись изготавливать фальшивые документы с "гербовыми печатями" советского и немецкого образца. В этих документах указывалась национальность: русские, татары, украинцы. Отец писал справки, я ставил печати - аккуратно перерисовывал их с немецких и советских документов. Вот где пригодился данный мне Богом дар художника - к тому времени я успел некоторое время поучиться изобразительному искусству. Для своих "художеств" с печатями я использовал всякие "подручные материалы" - пригодились, например, сырые картофелины. Получалось совсем неплохо. 

Забегая вперед, хочу сказать, что, пожалуй, эта ночь, когда мы с отцом мастерили документы, определила мою судьбу - профессию художника. Когда работа была закончена, мы отнесли справки томившимся в отчаянном ожидании людям. А на рассвете, в пять утра, за отцом пришли посланцы - ему следовало немедленно явиться в контору, здание которой уже было оцеплено немцами. Комендант допрашивал отца и наших подопечных. Отец смело и решительно отстаивал этих людей, доказывая, что они действительно - русские, татары, украинцы. 

Началась проверка документов. На вопрос коменданта: почему этих людей приняли в колхоз? - отец ответил, что сделано это из-за нехватки рабочих рук. Ответы отца и документы были убедительными. Вскоре немцы сняли оцепление и уехали. Чего стоила вся эта сцена для отца - по рассказам очевидцев, было видно по его лицу: оно было белое, как полотно. 

Два года, пока длилась оккупация, фашисты часто делали облавы, и в это время моя сестра Галя уводила всех детей из села и прятала в заброшенной силосной яме. Много было у нашей семьи бессонных ночей и переживаний, но мы - живы, мы счастливы и горды, что смогли с благословения Бога спасти людей от смерти. Это были два года страха и переживаний - пока наша армия не освободила в 1943 году Украину от немцев. Этот страх для моих родителей и спасенных закончился, но для меня еще продолжался несколько месяцев. В том же 43-м - при отступлении немцев - я попал под облаву, и оккупанты отправили всех мужчин в один из немецких лагерей военнопленных на Украине. (станция Лошкаревка). Вскоре с немногими смельчаками нам удалось бежать - во время бомбежки нашей авиации мы пролезли через два ряда колючей проволоки и долго скитались без пищи и крова - прятались в стогах сена, в балках. Была зима, я передвигался на костылях, сделанных из палок - ноги опухли и были все в гнойных ранах. Но страха не было - немцы даже не обращали внимание на едва ковыляющее существо. 

Добрался домой. Отец был на фронте, а я подлечился и пошел, как и все, работать - "Всё для фронта, всё для победы". В 1944-м нас, 17-летних юношей, мобилизовали - мы прошли подготовку и были отправлены на фронт: кто на запад, а кто на восток. Я попал в Китай, затем в Порт-Артур - шла война с Японией. Демобилизовался я только через семь лет". 

Сегодня Михаил Павлович Зирченко живет в Ростове. Он и его жена - пенсионеры. Михаил Павлович - желанный гость в еврейской общине. А сам он с большим удовольствием принимает участие в занятиях идиш-клуба, приходит на праздники, заседания клуба ветеранов войны. Так - на всю жизнь - продлилась душевная связь с еврейским народом, рожденная в огне войны. 


Воспоминания Михаила Павловича Зирченко

«Когда началась война, мне было 15 лет. Мы жили на Украине, в селе Благодатное. Немцы пришли внезапно и оккупировали наше село в августе 1941 года. Немцы не жили в нашем селе постоянно: они просто заезжали в колхозы, набивали мешки зерном, хватали птицу, свиней — и уезжали.

Отец мой, Павел Сергеевич, работал в колхозе бухгалтером. Перед тем как немцы вошли в Благодатное, он пытался переправиться через Днепр на Восток, но попал в окружение и вынужден был вернуться обратно, в село. Тогда немцы еще не гнали людей в лагеря. Им нужна была рабочая сила в колхозах. По сути, работал тот же принцип, что и в СССР. Но было страшно: уже шли слухи о немецких злодействах и о том, как они издеваются на евреями.

В нашем селе евреев было ровно 32 человека. Беженцы, они прибыли в село осенью 1941 года, в ноябре. Уже были заморозки, слякоть, дожди. Немцев на тот момент в селе не было. Семь семей оказались в Благодатном — преимущественно старики, женщины и дети. Глава одной из них, Матвей Гонтов, пришел к моему отцу и попросил работу и жилье. Документов ни у кого из них не было и никто, конечно, не признался в своем еврействе. Отец мой обеспечил их жильем, дровами, продуктами и всем необходимым.

Потом кто-то донес, что в нашем селе прячутся евреи. Отец узнал, что готовится облава. На тот момент никто в селе, кроме моего отца, о национальности беженцев не знал. Я стал вторым посвященным. С детства я хорошо рисовал, и отец сказал: «Давай попробуем подделать метрики». Отец писал справки, а я занимался печатями. Вырезал их из сырого картофеля, мазал яйцом или водой, трижды тренировался на черновике, а затем уже делал все «подчистую». Очень мне нравилось вырезать двуглавого орла. Мы давали взрослым новые имена и национальности: «Алексей» вместо «Авраама» и «русский» — вместо «еврея». Мы любовались этими бумагами, хотя и переживали сильно, не за себя даже, а за мать и сестру, которым отец ничего не говорил, чтоб не волновались. За два дня сделали мы все справки и раздали их взрослым евреям, а черновики уничтожили. Получилось у нас несколько татар, русские и украинцы. Лица же у них были совершенно обычные. Вы вот по лицу можете сказать, какой человек национальности? Неужели ж у меня на лице написано, что я украинец?!

Через день, в пять утра постучался в наше окно посыльный и срочно вызвал моего отца в контору. Поднялись мы все, отец на улицу вышел, а я сел его ждать. Час нет, два, три... потом вернулся. Оказывается, приехали немцы. Стали проверять всех жителей села, особенно вновь прибывших. Завели их с отцом в контору и несколько часов подряд допрашивали. Говорят отцу: «На каком основании эти люди здесь находятся?» Он им: " Рабочей силы у нас нет, а немецкой армии нужны продукты«. На все вопросы отец отвечал спокойно и четко, и все беженцы остались целы и невредимы, а немцы в итоге вроде даже остались довольны. Уже потом, когда немцы уехали из села, на отца было страшно смотреть: он пришел домой с лицом белым, как стена. Еле вырвались от смерти.

Потом целых два года, с 1941-го по 1943-й, мы при первой же облаве на всякий случай прятали еврейских детей в силосных ямах. Нам, конечно, очень повезло с соседями — они уважали моего отца и до войны, и во время. Но никто из них не знал, что эти 32 человека — евреи.

Помимо прочего, нас, сельских подростков в возрасте от 15 до 18 лет, немцы ежедневно заставляли работать на строительстве дороги от Кривого Рога до Днепропетровска. Домой отпускали только на воскресенье, а с понедельника все начиналось заново. Евреи туда не ходили. Был у меня друг, еврейчик, Николай Гонтов, Матвея сын, 1925 года рождения, так он этой каторги избежал. Но только потому, что выделением рабочей силы на дорожные работы тоже занимался мой отец: он евреям строго-настрого запрещал и близко к дороге подходить.

Позже, когда наши войска приблизились к селу, работы прекратились. Осенью 1943 года, прямо перед освобождением, я неожиданно попал в облаву. Ловили и забирали всех мужчин и подростков, которые могли бы помочь Красной Армии. В облаву я попал вместе с двоюродным братом, Сережей. Закинули нас в машину — мама моя только и успела бросить мне в кузов кулек сухариков и кусочек сала.

Повезли нас в концлагерь для военнопленных, в Лошкаревку. Я там недолго пробыл — около месяца, наверное. Про этот лагерь быстро узнала наша разведка, ночью провели обстрел лагеря с воздуха, чтобы военнопленные разбежались. По периметру лагеря — два ряда колючей проволоки, рядом — вышка для часового с собакой. Как началась бомбежка, мы с Сережей полезли через разорванную проволоку. Он держал проволоку, я пролезал, потом я держал проволоку, пролезал он.

Когда нам удалось выбраться из лагеря, мы потеряли друг друга: темно было, ночь. Около трех месяцев я блуждал по Украине: мое село уже было свободно от оккупантов, но я-то был на «немецкой» территории. Я прятался в сараях, амбарах, балках и стогах сена. Еду либо выпрашивал, либо питался остатками с огорода. И было со мной такое: почти неделю я просидел в стоге сена. Пить хотелось страшно. Без еды-то можно несколько дней прожить, а без воды — никак. Только когда шел редкий дождь, я украдкой высовывал голову и ловил капли. Фронт приближался, а вместе с ним — немцы. Они стояли рядом с моим стогом, но я этого не знал. И один раз я не выдержал, вылез из стога и пошел на ближайший двор просить воды. Меня поймали, за шкирку отвели в комендатуру, начали допрашивать: «Ты партизан?» «Нет», — отвечаю и плачу горько. Ну, позвали солдата, и повел он меня в лес — расстреливать. Вышел я, за мной, на расстоянии десяти шагов, солдат с пистолетом. Иду я и думаю, что есть у меня один выход: как солдат этот скажет «стоп», я побегу от него зигзагом, «змейкой», по лесу. И вот будет он стрелять в меня, да не попадет. Но как только он сказал «стоп», я оцепенел от страха. Забыл, что бежать мне нужно. А солдат этот, он не немец был, а чех по национальности, сказал мне: «Беги к мамке». И отпустил меня. Пришел я к себе в село — опухший до изнеможения, больной, на костылях из палочек. Мама дома была, а отец на фронт ушел. Потом, подлечившись, в начале 1944 года и я в армию пошел: Урал, Дальний Восток, война с Японией... На Порт-Артуре моя миссия закончилась.

В Днепропетровске до войны жили восемьдесят тысяч евреев — из них спаслось девять человек. А в моем селе спаслись все. Семь семей еврейских после освобождения разъехались, кто куда: кто поехал в Кривой Рог, кто — в Днепропетровск, а кто — в Москву. Уже после войны, году в семидесятом, мы встречались в Днепропетровске со спасенными: еще все были живы, и выпивали мы и гуляли. А отец мой до самой смерти своей, до 1977 года, поддерживал близкие отношения с Матвеем Гонтовым.

Я стал, конечно же, художником. Учился в Строгановском училище в Москве и окончил Грековское училище в Ростове-на-Дону. Работал в нашем художественном фонде, в отделении монументальных работ. Супруга моя, Лидия Михайловна, технолог-пищевик, борщи замечательные готовит. У нас сын один, Саша, — ракетчик, майор. Есть и внучка, Сашенька, ходит в первый класс, а внук, 27-летний Мишенька, печатник.

Дети спасенных евреев сейчас живут по всему миру. Екатерина Гонтова — в США, Наташа — в Германии. Екатерина Спичиневская, она мне очень-очень нравилась, тоже в Америке живет. Очень хорошая дивчина, одногодка моя. А Николай Матвеевич Гонтов, друг мой закадычный, умер уже, Рая Трайберг и Роза Шабес — тоже. Ну а все остальные — живы пока».


Воспоминания Галины Павловны Зирченко

От кого отец узнал, что в балке прячутся люди, я не знаю. Он этого никому не рассказывал. Ночью он поехал в балку (были уже заморозки) и привез всех в село. Распределил по хатам, выдал продукты, записал трудоспособных в колхоз. Я по ночам носила им продукты, а самой маленькой - Наташе Шабес (ей был год) приносила молоко. Отец с братом Мишей сделали всем справки, что они украинцы, а Матвей Гонтов - татарин. Во время облав, которые регулярно проводили немцы, я всех детей уводила из села и прятала в заброшенной силосной яме. А когда эти люди работали в колхозе, или я, или мой брат всегда их сопровождали. О любой опасности мы предупреждали отца. Однажды к нам прибежала Лиза Марковна Гонтова (жена Матвея) и говорит, что по хатам ходят немцы. Облава! Отец успокоил ее и пошел навстречу немцам. Не знаю, о чем у них был разговор, но в очередной раз все были спасены. Много у отца было бессонных дней и ночей, но он сберег жизнь всем этим людям. Семь семей - тридцать два человека.

Со времени войны и по настоящее время мы по мере возможности поддерживаем нашу дружбу...

Днепропетровск,
18 января 2001 г.


Воспоминания Алексея Григорьевича Трайберга 

Я один из спасенных Павлом Сергеевичем Зирченко в селе Благодатное. Когда мы попали к немцам, нас было 32 человека, и все мы были родственники. Мне было 13 лет и я все помню, как это было. У нас было несколько подвод. Мы ехали в никуда. Знали, что нас ожидает. Ехали ночами, а днем останавливались в балках, оврагах, посадках. Надеялись, что война продлится две, три недели, и нас освободит Красная Армия. Матвей Гонтов ехал впереди и все решения принимал он. Один неверный его шаг стоил бы жизни всем. 

Однажды, когда мы проезжали одно село, возле комендатуры нас остановили полицаи:

- Кто такие и куда едете?

Гонтов вышел вперед и ответил:

- Едем в Одесскую область. Все украинцы, а я татарин...

- Сейчас мы узнаем, какой ты татарин, - с угро-зой произнес полицай. Возле комендатуры стоял мальчик лет 10-12, и полицай сказал ему:

- Позови Афанасия - нашего татарина. Пусть поговорят по-татарски, а мы послушаем...

Мы все замерли, ожидая развязки. Когда пришел татарин, Гонтов увидел, что он имеет сходство с евреем. Полицаи ждут. Тянуть время больше было нельзя, и... Матвей заговорил с Афанасием на идиш. Афанасий ответил на том же языке и сказал, что он тоже еврей и выдал себя за татарина, когда попал к немцам.

- Ну, что? - спросил полицай у Афанасия.

- Он татарин! - Ответил Афанасий... Это все произошло на моих глазах... 

Закончилось лето. Похолодало, а мы остановились в балке возле села Благодатное. И там нас всех забрал Павел Сергеевич Зирченко. Наши еврейские имена и фамилии пришлось заменить на украинские. Сын Павла Сергеевича Миша учился в художественной школе в Днепропетровске. Когда началась война, вернулся к родителям. Он всем сделал справки с печатями, которые ставил сырой картошкой. Даже немцы не обнаружили подделку документов. Среди детей у нас был мальчик лет 5-6. Он был не обрезанный. Его мама заставляла малыша ходить без штанов. Он плакал, стеснялся, но ходил без штанов. 

Все время, пока мы находились в оккупации, Павел Сергеевич помогал нам продуктами, которые приносили его дети Миша и Галя. 

Благодаря этой семье все 32 человека остались живы. 

Потом, в послевоенные годы, мы молчали и никому не рассказывали, что были в оккупации. У нас не было паспортов, мы не имели прописки. Жили в подвалах, разрушенных домах. А детей даже нельзя было записать в школу...

Прошло с тех пор 60 лет, и в Днепропетровске я остался один из всех спасенных.

Днепропетровск,
февраль 2001 г.



По материалам сайтов: