To his own beloved self the author dedicates these lines

Себе любимому

посвещает эти строки автор


Тяжелые, как удар.

"Кесарево кесарю - богу богово".

А такому,

как я,

ткнуться куда?

Где мне уготовано логово?

Если бы я был


как океан,-

на цыпочки волн встал,

приливом ласкался к луне бы.

Где любимую найти мне,

Такую, как и я?

Такая не уместилась бы в крохотное небо!

О, если б я нищ был!

Как миллиардер!

Что деньги душе?

Ненасытный вор в ней.

Моих желаний разнузданной орде

не хватит золота всех Калифорний.

Если б быть мне косноязычным,

как Дант

или Петрарка!

Душу к одной зажечь!

Стихами велеть истлеть ей!

И слова

и любовь моя -

триумфальная арка:


бесследно пройдут сквозь нее

любовницы всех столетий.

О, если б был я


как гром,-

ныл бы,

дрожью объял бы земли одряхлевший скит.

Я если всей его мощью

выреву голос огромный,-

кометы заломят горящие руки,

бросаясь вниз с тоски.

Я бы глаз лучами грыз ночи -

о, если б был я

тусклый, как солце!

Очень мне надо

сияньем моим поить

земли отощавшее лонце!


любовищу мою волоча.

В какой ночи



какими Голиафами я зачат -

такой большой

и такой ненужный?


To his own beloved self

the author dedicates these lines


As heavy as a blow.

“Render unto God… render unto Caesar…”

But where is someone

like me

to go?

What refuge or shelter is there?

If only I were


like the Pacific Ocean,--

I’d rise on the tiptoes of waves

to caress the moon with the tide.

Where shall I find a love

of my own proportions?

She’d never fit beneath the miniature sky!

Oh, if only I were poor!

like a millionaire!

What’s cash for the soul?--

a thief driven by greed.

The gold of all californias, I swear,

isn’t enough for the ravenous hordes of my needs.

Oh, if only I were tongue-tied

like Dante

or Petrarch!

I’d ignite my soul for a single love!

and with poetry, I'd set her ablaze!

If my words

and my love

were a triumphal arch:

the inamoratas of all the ages,

would pass through it gallantly,

leaving no trace.

Oh, if only I were


like thunder,--

I’d moan

and the earth would tremble, languished.

If I allow my vast voice

to rumble,--

the comets, wringing their burning arms,

would plunge in anguish.

I would gnaw the nights with the rays of eyes,--

if I were as dim as the sun,

I’d shine!

Why should I feed

the earth’s scrawny bosom

with my brilliant, radiant light?!

I shall go on,

dragging behind me my love’s huge clod.

In that remarkable night,--


feverish and haunted,--

by what Goliaths was I begot,

so enormous

and so unwanted?