Воротиться сюда через двадцать лет,

отыскать в песке босиком свой след.

И поднимет барбос лай на весь причал

не признаться, что рад, а что одичал.

Хочешь, скинь с себя пропотевший хлам;

но прислуга мертва опознать твой шрам.

А одну, что тебя, говорят, ждала,

не найти нигде, ибо всем дала.

Твой пацан подрос; он и сам матрос,

и глядит на тебя, точно ты -- отброс.

И язык, на котором вокруг орут,

разбирать, похоже, напрасный труд.

То ли остров не тот, то ли впрямь, залив

синевой зрачок, стал твой глаз брезглив:

от куска земли горизонт волна

не забудет, видать, набегая на.


To return here again in twenty years or so,

find your tracks barefoot in the sand below.

And the tramp will bark on the mooring, riled,

not that he is glad, but completely wild.

Lose your sweaty rags, you have traveled far, -

the dead maid cannot recognize your scar.

And the one who stayed faithful, as you were told,

can’t be found now, having screwed them all.

And your boy – he grew, now a sailor too,

stands before you tall, looks at you askew.

And the language, in which, all around, they yell,

cannot be discerned, - not a chance in hell.

Either the island’s wrong, or your eye is too

finicky of late, all submerged in blue;

the in-coming wave won’t forget the slit

between horizon and land running up on it.