Я был разбужен спозаранку

Щелчком оконного стекла.

Размокшей каменной баранкой

В воде Венеция плыла.

Все было тихо, и, однако,

Во сне я слышал крик, и он

Подобьем смолкнувшего знака

Еще тревожил небосклон.

Он вис трезубцем Скорпиона

Над гладью стихших мандолин

И женщиною оскорбленной,

Быть может, издан был вдали.

Теперь он стих и черной вилкой

Торчал по черенок во мгле.

Большой канал с косой ухмылкой

Оглядывался, как беглец.

Туда, голодные, противясь,

Шли волны, шлендая с тоски,

И гондолы рубили привязь,

Точа о пристань тесаки.

Вдали за лодочной стоянкой

В остатках сна рождалась явь.

Венеция венецианкой

Бросалась с набережных вплавь.



So early that it hadn’t dawned,

The ringing windowpanes awoke me.

A moistened pretzel made of stone,--

Beneath me, Venice floated calmly.

Now, all was calm, but all the while,

While still asleep, I heard a cry

And like a mark that had been silenced,

It still disturbed the morning sky.

The Scorpio’s trident, -- there it dangled

Above the mandolins. Perchance,

Somewhere afar, a woman, angered,

Had voiced the call in her defense.

Now it was hushed, and in the skyline,

As though a pitchfork, it got stuck.

The Grand Canal, with nervous smiles,

Much like a fugitive, gazed back.

And rushing, hungry and stretched out,

The jaded waves already neared.

The gondolas beat, tightly bound

And honed their noses on the pier.

Beyond the docks of boats, already,

From dreams, reality was raised

And Venice, -- a Venetian lady

Was diving off the bank with grace.