Фронт

1 Августа 1942 года приказом Верховного главнокомандования 6 ВДК преобразован в 40 гвардейскую стрелковую дивизию, а 11, 12, 13 ВДБ стали соответственно 111, 116, 119 стрелковыми полками этой дивизии. В дивизию были влиты 90 артполк 41 истребительно-противотанковый дивизион 50 пулеметный батальон 163 батальон связи, куда и входила моя радиостанция, обеспечивающая радиосвязь с вышестоящим командованием. По началу это была связь с командованием Первой гвардейской армии, куда входила дивизия. Кроме того, дивизия имела еще ряд подразделений обеспечения и тыла. Дивизия железнодорожными эшелонами в первых числах августа без остановок устремилась в район малой излучины Дона севернее Сталинграда, где Дон наиболее близко подходил к правому берегу Волги и куда рвались  наступающие на плечах бегущих разгромленных частей Красной армии колонны немецких войск, имевшие замысел выйти к Волге выше Сталинграда и закончить его окружение. Эшелоны с частями дивизии разгружались на участке железной дороги, ведущей к Сталинграду в промежутке Фролово - Иловля. Эшелон со штабом дивизии разгружался прямо в степи около станции Лог. Радиостанцию на автомобиле-джипе Бантам сняли с платформы на руках, расчету из 4 человек помогали солдаты. Разгрузка проходила очень живо, чувствовалось радостное настроение всего личного состава. Наконец-то мы прибыли на фронт, о чем мечтали и много говорили десантники в Подмосковье. На фронт рвались давно. Ни в пути ни при разгрузке наш эшелон немцы не бомбили. Мы разгружались днем и сразу максимально рассредоточивались по степи. Над нами на очень малой высоте пролетело в сторону Сталинграда несколько групп немецких бомбардировщиков Ю-88 по 8—12 штук в каждой, но на нас они не реагировали никак. Одна группа прошла прямо над нами на высоте не более 400 метров. Я не сдержался и, лежа на спине, сделал по Юнкерсу пару длинных очередей из своего автомата ППШ. Это были мои первые выстрелы на фронте, похожие скорее на баловство мальчишки с автоматом. Дивизии предстояло, как можно скорее переправиться на правый берег Дона и успеть занять оборону до подхода наступающих колонн немцев. Имелась паромная переправа у станицы Ново-Григорьевской да еще наводился понтонный мост. Вот эти переправы немецкие самолеты штурмовали, непрерывно затрудняя и наведение моста, и паромную переправу. На переправе было полное столпотворение. С нашего берега на паром грузились подразделения дивизии, а с другого берега паром шел переполненный ранеными и просто мало организованными группами отступающих частей. Приказ Сталина 227 от 28 июля известный, как ни шагу назад еще только начинал действовать. С паникой и бегством борьба только начиналась.

Мы стали свидетелями такого бегства разгромленных частей. Пока не были созданы заставы на правом берегу, и не заработали ревтрибуналы остановить бегство в первые дни не удавалось. Было трудно остановить бегущих через Дон и влить их в части дивизии. Так к переправе выкатились 3 средних танка, экипажи, которых поначалу отказывались подчиниться нашему комдиву генералу Пастревичу. Только когда он приказал расстрелять старшего командира танков, экипажи подчинились и остались в дивизии. Правда эти три танка сгорели при первой же попытке бросить их в контратаку на наступающую немецкую колонну. Переправа частей дивизии и подготовка обороны на правом берегу Дона длилась несколько дней. Переправы были плохими, и их немцы непрерывно бомбили и штурмовали с воздуха. Дивизии отводился участок обороны между станицей Сиротинской и Ново-Григорьевской включая хутора Шохин, Дубовской, Яблонский. Стрелковые полки занимали гребни и высотки, наспех отрыв незначительные траншеи и окопчики. Более основательно оборонный рубеж оборудовать к моменту подхода немцев не успели. Немцы ударили по нам 15 августа.

Станицу Сиротинскую, расположенную на высоком берегу Дона, господствующем над окружающей местностью, немцы заняли сходу, опередив нас и удерживали ее впоследствии до нашего общего наступления 22 ноября. Многократные наши попытки отбить Сиротинскую были безуспешными и только увеличивали наши потери. Вообще во время переправы и первых дней было много неразберихи и мало взаимодействия частей и командования. Так я получил приказание вести радиостанцию к станице Сиротинская, где якобы будет штаб дивизии. В пути за моей машиной поохотился самолет Хейншель, сделавший пару заходов сбросив по одной бомбе в каждом но безуспешно. Оказалось, что в Сиротинскую вошли немцы, о чем я узнал от встретившегося нам посыльного на мотоцикле. Штаб дивизии расположился в лесистых плавнях и старицах правого берега Дона в 3-4 километрах от переднего края обороны. Это положение штаба было временное и капитально он не оборудовался. Отрыли только несколько щелей и пару штабных землянок. Радиостанцию я развернул сперва в кустах метрах в 300 от штабных землянок. Поставили высокую антенну и довольно быстро вошли в связь со штабом 1 гвардейской армии, удаленным от нас на 60км. Слышимость корреспондента была слабая. О телефонном режиме не могло быть и речи. Сразу приняли первые радиограммы-шифровки. Затем последовал вызов для переговоров начальника штаба дивизии. В таких переговорах в телеграфном режиме с помощью морзянки требовалось мастерство радиста оператора, его умение читать на слух и передавать на ключе под диктовку начальника его слова и фразы. Кроме меня таким и еще большим мастерством обладал в моем расчете старшина Михаил Корнев. Позднее был еще Иван Седнев, а еще позднее вырастили мы хороших операторов и из молодого пополнения, например Петра Широкова. Но это было впереди, а тут на Дону я с Корневым обеспечивал эту единственную связь командования дивизии со штабом армии. Корневу было около 30 лет и он до войны работал телеграфистом-клопферистом на железнодорожной станции Тайга в Сибири. Эта работа требовала идеального качества передачи азбуки Морзе на ключе и умения читать принимаемый текст не с телеграфной ленты, а на слух по хлопкам клопфера. Искусство Миши Корнева было феноменально. Кроме того, работая составителем поездов, он развил способность запоминать более десятка цифровых 5-7 значных групп и передать или написать их тут же по памяти. Он говорил, что, бегая вдоль вагонов на морозе часто не хотелось морозить пальцы и записывать номера вагонов, а потому и научился их запоминать а записывал уже в теплом помещении по памяти. Мы много раз испытывали эту его способность, подкладывая ему тексты и проверяя его память. Миша был всеобщим любимцем и мы его берегли всю войну. Он единственный из расчета, кто вернулся с фронта без ранений. На этом первом КП дивизии я стал свидетелем скоротечного трибунала и расстрела бойца по приказу 227. Пробегая в штаб мимо траншеи, в которой расположился начальник СМЕРШ я видел, как он допрашивал какого то бойца. Вернувшись к себе на радиостанцию я примерно через полчаса получил команду вместе со свободными людьми моего расчета бегом прибыть на КП. Там уже была вырыта траншея-могилка для приговоренного к расстрелу бойца. Он стоял на коленях на краю могилы и все кричал, что он не дезертир, а что его послал за водой командир пулеметного расчета. Расстрел проводился показательно, но в строю кроме меня было не более 10 человек. Расстреливали 2 автоматчика из свиты начальника. Командовал и сам стрелял из пистолета начальник СМЕРШ. Эта процедура оставила не только в моей душе ужасное чувство беспомощного протеста и жалости. Свидетельствую, что такие скорые трибуналы и расстрелы были в нашей дивизии только в начале ее боевых действий. Еще такие эпизоды были во время боев, на территории освобождаемых от фашистов государств, где не допускалось запятнать честь Красной Армии неблаговидными действиями в отношении населения и в особенности дружественных государств, таких как Югославия. Позже к месту расскажу об одном таком эпизоде. Первые несколько дней со штабом 1 гвардейской армии связь обеспечивалась только моей радиостанцией. Позже была установлена и проводная телефонная связь. Примерно на третий день радиосвязи КП дивизии подвергся сильному артиллерийскому обстрелу. Поскольку КП был довольно хорошо замаскирован в прибрежном лесу, был сделан вывод, что немцы запеленговали мою радиостанцию. Мне было приказано убрать радиостанцию как можно дальше от штаба. Я увеличил дистанцию до километра, на переговоры командованию стало ходить подальше, но тут уже была проводная связь и тяжелее стало моему расчету таскать шифровки между штабом и радиостанцией. Первые бои дивизии были тяжелейшими. Немцы наступали превосходящими силами с большим количеством танков. В этих первых оборонительных боях дивизия потеряла более 2 тысяч человек. Для пополнения ее отвели на несколько дней во второй эшелон. Мы воспользовались этим перерывом и перемонтировали радиостанцию в кузов-фургон автомобиля типа ГАЗ-АА. Эта машина имела две задние ведущие оси и по замыслу должна была обладать лучшей проходимостью. Правда это не было особенно заметно. Главное было в том, что было установлено 8 щелочных аккумуляторов большой емкости, позволяющие многочасовую работу станции. Был так же установлен агрегат с двигателем Л3/2 и генератором постоянного тока. Он служил для зарядки аккумуляторов и кроме того, запускался при работе передатчика. Для обслуживания электрохозяйства в состав расчета ввели электромеханика. Первым таким механиком был Борис Шлейфман. Этот механик был нашим горем. И дело не в его национальности, а в его индивидуальных чертах. Как механик он был малоподготовленный, а главное безрукий, не умеющий ничего делать своими руками. Так разобрав двигатель, он не смог его правильно собрать и пришлось искать помощь. Он был настолько лично неопрятен и откровенно соплив, что некоторые члены расчета, например Корнев, категорически отказывались есть с ним из одного котелка. На посту он не считал зазорным заснуть, и когда его в этом уличали, будили он обычно говорил что не спал и все видел. В конце концов, он был отправлен в штрафную роту. Через пару недель он объявился на нашей позиции. Мы приняли его как гостя, дали из наших запасов махорки. Сам Боря не курил, а просил для друзей. Оказалось, что Шлейфман в штрафной роте был определен помполитом. Он доставлял почту и газеты в роту, читал в порядке политинформации. Таких визитов его к нам было всего два и о его дальнейшей судьбе мы не знали ничего. Вместо него нашим электромехаником стал Аркадий Хураскин. Чуваш по национальности, с акцентом говорящий по-русски, Аркашка был уникальной личностью. Малограмотный, он обладал выдающейся смекалкой и умелыми руками, которым он не давал ни минуты покоя. Его загрубевшие от работы руки могли делать все. Он ремонтировал часы. Делал из плексигласа наборные ручки к кинжалам, делал портсигары и мундштуки. Увидев падающий сбитый немецкий самолет, Аркашка с карабином и вещмешком устремлялся на охоту за плексигласом иногда за несколько километров. Прикладом карабина он крушил остекление кабины сбитого самолета и набивал вещмешок кусками плексигласа. Хураскин автоматизировал запуск двигателя агрегата, избавив и себя и дежурного радиста от необходимости ручкой заводить движок. Он наварил на маховое колесо движка шестерню от комбайна. Замечательно, чтобы найти сварку Аркашка многие ночи забирался на дерево повыше и смотрел в направлении наших тылов, пока не засек направление на искрящую в ночи электросварку. Затем взяв с собой в вещмешок маховик и шестеренку, он нашел сварку и вернулся через сутки с приваренной к маховику шестерней. Автомобильный стартер, к нему дополнительный автомобильный аккумулятор и электромагнит для подсоса, позволили дежурному радисту с помощью кнопки и тумблера, установленных на столе оператора, запускать и останавливать агрегат. Агрегат стационарно был закреплен в углу кузова в отсеке. Глушитель нарастили выводной трубой для отвода газов. Верхняя крышка отсека могла наращиваться откидной доской, образуя полку плацкарта для командира расчета, т.е. для меня. Я был моложе моих подчиненных на много лет и они искренне по-отечески заботились обо мне, всегда где только было возможно. В обороне и на остановках при наступлении для радиостанции мы отрывали аппарель по возможности глубокую настолько, чтобы вместе с бруствером от осколков была бы защита установленной в кузове радиоаппаратуры т.е. передатчика и приемника, установленных на столе. Заботясь о командире, ребята старались бруствер со стороны моего так называемого плацкарта насыпать повыше, хотя это делалось как бы в шутку, со смешками и прибаутками, но истина была во взаимном уважении и заботе моей о них и их обо мне. Вообще на фронте в высочайшей мере проявлялось единство и братство бойцов и командиров особенно в низовых армейских звеньях. Осуждаемое так называемое панибратство нисколько не снижало боеспособности частей и подразделений. Скажу более. Без братства, в том числе и т.н. панибратства мы бы этой войне не победили. Теперь вспоминая годы войны и послевоенный период вплоть до смерти Сталина могу отметить, что это были годы величайшего единения всех людей страны, великого истинного братства и самоотверженности в боях и в труде Советского народа. Теперь это кажется какой-то сказкой или недостижимой мечтой. Если не забуду позже приведу примеры.

Кроме аппарели мы отрывали щели или землянки для расчета. Спали в них на общей постели из подручных материалов, застланных плащ-палатками. Ложились вплотную друг к другу, укрываясь совместно

шинелями и плащ-палатками, а поворачивались на другой бок вместе. Вахту поочередно несли часовой и дежурный радист оператор. Радиосвязь поддерживалась непрерывно. По ночам обычно передавались радиограммы по вопросам вооружения, снабжения и потерям людей, вроде более второстепенные и часто зашифрованные примитивно. Например, получено огурцов 1200 израсходовано 850, арбузов 250 и т.д. Командный пункт дивизии переместился в балку у хутора Яблонский поближе к переднему краю обороны, который к концу сентября стабилизировался. Немцы прекратили попытки пробиться на нашем направлении к Дону, владея Сиротинской на его берегу, и берегом южнее Сиротинской. Теперь велись бои в основном за господствующие высоты, которые переходили из рук в руки. Чрезвычайное значение приобрела высота 180,9. В боях за овладение ею и ее удержание погибло много героев воинов дивизии. Особенно обидно было отбивать высоты, утерянные частями, которые подменяли нашу дивизию на время отдыха и пополнения. Тут плохую славу завоевали 343 дивизия, состоящая в основном из солдат среднеазиатских республик и кавалерийские дивизии. Среднеазиатские солдаты не то чтобы были трусливые, но какие-то страшно пассивные, заторможенные и фатально отрешенные. Ужасно тяжело было командирам, особенно младшего звена из славян, управлять такими воинами, которые запросто шли в первые траншеи с несобранным автоматом с не удаленной заводской смазкой. В фатализме проглядывалась постоянная готовность поднять вверх руки и сдаться в плен. Недаром среди власовцев, встречавшихся на боевом пути дивизии более половины составляли узбеки, туркмены, таджики, казахи. Отличными воинами показали себя татары, армяне, грузины. Плохо воевали в качестве пехоты казаки. Они так же отдавали высотки, хотя как кавалерия они воевали хорошо, особенно будучи усиленные танками. Здесь я хочу остановиться на решающей роли именно Русских и Белоруссов в достижении победы в войне.

Прав и тысячу раз прав маршал Багромян, который говорил, что если в воинской части любого масштаба Русских и Белоруссов было менее 50%, такую часть нельзя считать боеспособной. Разверните любую энциклопедию о Великой Отечественной войне и сравните две карты,

где отмечены районы активной боевой деятельности партизан во время войны. По сравнению с Белоруссией и Россией на оккупированной Украине можно сказать партизанского сопротивления практически не было. Возвеличивание Ковпака и Кузнецова после войны, не более как пропагандисткие потуги высокопоставленных * хохлов *. Массового партизанского движения на Украине не было. Вместе с тем население ее, особенно деревенское, почти полностью осталось под оккупацией. И это население особенно в глухих селах, лежащих в стороне от дорог, отлично уживалось с оккупантами, особенно если старостой был пройдоха, сумевший путем выдачи коммунистов, комсомольцев фашиствм установить доверительные отношения с оккупантами. Да, некоторую часть работоспособного населения фашисты вывезли в Германию на принудительные работы, но это отнюдь не в концлагери.

Я прошел со своей дивизией через всю Украину по ее южной части, где мы гнали немцев, где с боями, а где иногда не успевали, так как драпали они здорово и умели отрываться от преследующих, благодаря лучшей оснащенности автотранспортом, чем наша пехота, двиговшаяся в основном на конных повозках и просто на своих двоих. Машин много у нас стало только к 44 году за счет трофеев и помощи союзников. Так вот в этих украинских селах хохлы жили как в раю.

Нет колхозов, плодородной земли сколько угодно, в семьях бывало полно мужиков. Полный достаток. Один пример очень типичный следует привести. Весной 44 года мы наступали по днепропетровской области. Чернозем там глубокий, жирный, вязкий и после дождей

становился непроходимым для автомашин, даже танки садились брюхом на грязь и проходили с трудом. Шли на лошадях и пешком, проталкивая на руках машины. В моей машине поломался промежуточный кардан, да и мотор требовал замены. Между прочим Газ АА имел двигатель, какой стоял и на советских комбайнах того времени. Командование дивизии разрешило мне остаться в селе, через которое мы проходили.Названия не помню. Отремонтироваться и по подсохшей после дождядороге догнать дивизию. В хате, около которой я остановился, жиласемья. Мужик и его баба были моложе 50 лет и был 23 летний сын.

Жили они в полном достатке, можно сказать зажиточно. Хозяин даже прятал в сарае целый ящик немецких гранат, которые употреблял длярыбалки в речке неподалеку от дома. Причем обучал нас после вырывания шнурка выдержать предельную безопасную паузу перед броском, чтобы рыба не успевала разбежаться от всплеска до взрыва.

Опыт у хозяина был завидный. Надо отметить, что при освобождениинаселенных пунктов командование частей часто забирало в части молодых людей призывного возраста, особенно специалистов, например шоферов и др. Одевало их и ставило на довольствие и в строй. Узнав,

что сын шоферил в колхозе до войны, я уговорил его поехать с нами. Ведь все равно через пару недель его забрали бы через подошедший военкомат, и он вместо шоферства мог бы стать простым пехотинцем стрелком. К тому же он действительно понимал толк в машинах и помогал моему шоферу Куличеву в ремонте. Короче говоря через 2 дня машина была на ходу, дорога подсохла, мы посадили новобранца Василя в кузов и тронулись в путь догонять свою дивизию. Как только родное село Василя стало скрываться вдали, он забарабанил по кузову. Остановив машину я услышал мольбу и плач Василя. Отпустите домой, нехай я хоть еще недельку-две побуду дома. Нам конечно такой вояка был не нужен и я отпустил его с полагающимся напутствием. Этот пример служит исчерпывающей характеристикой хохлов, добровольно оставшихся под оккупацией. На восток с Украины эвакуировали очень мало техники и людей с нею. Западная Украина это вражеская территория.

С наступлением холодов в кузове РСБ была установлена маленькая железная печурка, которую протапливали иногда даже кусочками толовых шашек. К нам иногда погреться заглядывало и начальство. Начальник связи Бессонов, его помощник по радиосвязи Борис Егоров бывали довольно часто. Бывали и оперативники и шифровальщики. Во время наступления в зимних пустых степях зачастую кроме нашего кузова радиостанции вообще негде было укрыться от холода и начальство не стеснялось забираться к нам.

До начала наступления наших войск по окружению Сталинградской группировки немцев 22 ноября 1942 года, на участке обороны нашей дивизии шли бои местного значения за господствующие высоты и довольно интенсивная артиллерийско-минометная перестрелка. Доставалось и командному пункту дивизии, часто даже больше чем переднему краю обороны. Огонь немецкой артиллерии и минометов обычно корректировался с помощью двуфюзеляжного самолета FW-189. Рамы, как ее прозвали наши солдаты. До конца 1942 года преимущество немецкой авиации в воздухе было очевидно, на нашем участке фронта советских истребителей не было видно, зато по ночам успешно действовали наши кукурузники ПО-2, как ночные бомбардировщики. Для борьбы с наглеющими немецкими самолетами наши солдаты приспосабливали противотанковые ружья ПТР. Их крепили на колесо, вращающееся на вертикальном столбике, зарытом в землю. Такую зенитную установку имели и мы на своей позиции и иногда стреляли по низколетящим немецким самолетам, правда сбить мне ничего не удалось, но ПТР возили с собой вплоть до Днестра. Попадая в разные переделки особенно в наступательных боях, имея кроме автоматов, СВТ и запаса гранат еще и ПТР, я со своим расчетом чувствовал себя увереннее. Этот запас оружия нас выручал много раз. Например, около Любарки, где пришлось отражать бешеную атаку пошедшей на прорыв роты немцев, или в стычке в районе Слобозеи, а так же в передовом отряде при штурме города Енакиево и в других боевых переделках. Из трофейного оружия мы использовали гранаты и парабеллум. Автоматы (шмайсеры) не ценились.

22 ноября началось наступление наших войск по окружению немецкой Сталинградской группировки. Начиная с этого момента 40 гвсд все время вела наступательные бои, а поэтому связь с вышестоящим командованием особенно во время движения обеспечивалась по радио с помощью моей радиостанции РСБ. Это требовало мастерства расчета радиостанции и заботы и расчета и командования о сохранении РСБ. В ходе боев дивизия пере подчинялась то одной армии, то другой. Так была в составе

 

 

1 гвардейская армия    1 августа по 31 августа 1942 года

21 армия                       31 августа по 30 сентября 1942 года

65 армия                       1 октября по 24 ноября 1942 года

5 танковая армия         25 ноября по декабрь 1942 года

5 ударная армия           декабрь 1942года по 1 декабря 1943 года

69 армия                       2 декабря 1943 года по 16 января 1944года

46 армия                       17 января 1944 года до конца 1944 года

4 гвардейская армия    конец 1944 года 1945 год

31 гвар. cтрелк.корп.   29 апреля 1943 конец 1944 г

20 гвардейский корп.  1945 год. 

Вот со штабами и командирами этих соединений обеспечивалась радиосвязь. Зачастую она была единственной связью, поэтому командование дивизии, как правило, внимательно относилось к радиостанции и дорожила ею.

 Благодаря нашему высокому мастерству и инициативам удавалось иметь связь в самых трудных и порой невероятных условиях. Радисты старших штабов знали меня, Корнева, Седнева по почерку, т.е. по манере работы на ключе, охотно и предпочтительно с нами работали. Кроме того, в 31 корпус входила 4 стрелковая дивизия Ее и наша радиостанция РСБ работали в одной радиосети. Начальником РСБ 4 дивизии был старшина Перфильев Борис. Завязалась радио операторская, а затем и личная дружба. Борис был тоже оператором высшего класса, с которым можно было работать на такой высокой скорости, которая для обычных даже очень хороших операторов была недоступна. Я с Борисом имел связь вплоть до конца войны, даже когда 4 СД уходила на другие участки фронта, я его или он меня находил путем прослушивания эфира в пределах обычно используемых радиочастот. Узнавали по почерку. Далее на частоту, где обнаруживался путем прослушивания Борис, перестраивался свой передатчик, при нажатом телеграфном ключе производилось качание частоты передатчика в небольших пределах. Затем плавно уводил на другую частоту найденного друга-корреспондента, затем для надежности маскировки делали еще один-два перехода работая на предельной скорости открытым текстом. Такой сеанс связи длился очень кратковременно, лаконично, со скоростью более 150 букв в минуту. За все время станциями контроля за эфиром не было ни единого случая обнаружения и фиксации таких наших сеансов, зато благодаря такой связи было много случаев оказания помощи в установлении нужной связи. Например когда наша дивизия попала в окружение в районе Верхнего Рогачика и связь со штабами корпуса и армии, находившимися в движении и на большом удалении была потеряна, я нашел в эфире РСБ Бориса Перфильева и, используя ее как промежуточную радиостанцию, установил нужную связь со штабом армии. Был получен приказ на выход из окружения с указанием места прорыва и направления отхода. Кроме этой нештатной но весьма полезной радиосвязи я всегда как активный радио слухач следил за частотами, на которых работали наши самолеты истребители и особенно наши штурмовики ИЛ-2. Дело в том, что в ходе наступления, а иногда и в обороне по ошибке штурмовики иногда умудрялись поработать по своим войскам. Вот тут я врывался на их рабочую частоту и, не стесняясь в выражениях, помогал летчикам разобраться в обстановке. Надо заметить, что в звеньях штурмовиков радиостанции на передачу работали только у ведущего, а у ведомых работали только приемники для приема команд командира звена, поэтому микрофоном на рабочей частоте можно было непосредственно обратиться к ведомым и сообщить им что они работают по своим. Например, в районе города Снежное колонна нашего стрелкового полка была атакована шестеркой ИЛ-ов. Мы мгновенно развернули находящуюся на марше радиостанцию, запустили на полную мощность передатчик и с помощью микрофона и энергичных выражений отвели ИЛы от нашего полка. Аналогичный эпизод был во время боев дивизии за город Секешфехервар в Венгрии, где наши самолеты пытались штурмовать наш передний край вместо вражеского. На войне, на фронте, как и вообще в жизни очень важны для успехов и мастерство, и активность человека любой профессии.

В начавшемся 22 ноября наступлении наша дивизия сначала участвовала в боях по окружению немецкой Сталинградской группировки, наступала в составе 5 танковой армии, а когда кольцо окружения замкнулось дивизия вошла в состав 5 ударной армии и вела бои с группировкой немецких войск, пытавшихся прорваться на помощь окруженным немецким войскам в Сталинграде. Наступление шло по голым морозным продуваемым ветрами Сальским степям в очень тяжелых условиях но развивалось до конца января 1943 года довольно успешно. Так 31 декабря дивизия овладела с ходу крупной станцией Обливской. Наступление было стремительным, в числе военных трофеев было много машин, орудий, складов и даже несколько самолетов. Но самыми замечательными трофеями были заготовленные немцами для своих войск продукты и подарки, подготовленные для новогодних праздников. В Ростове на немцев работали спиртоводочные заводы и на пакгаузах станции стояли огромные штабеля ящиков с водкой с русскими наклейками на бутылках. Там же были и продукты, включая соленые огурцы в бочках и новогодние подарки для немецких войск, включая искусственные елки. Дивизии ничего не оставалось, как отпраздновать новый год, тем более что немцы драпанули от нас на безопасное расстояние и на контратаку были в этот момент неспособны. Наши артиллеристы на студебеккерах развозили и раздавали водку и закуску и празднование нового года шло с большим размахом. Меня как не большого любителя выпивки назначили к оперативному дежурному помощником. Гуляли двое суток, и если бы немцы были в состоянии контратаковать, то это могло бы кончиться для дивизии громадными потерями. Наконец на второй день войска стали вновь вполне управляемыми и наше наступление продолжилось. Были взяты станции Чернышковская, Морозовская и к 20 января дивизия вышла на Северный Донец, где встретила хорошо подготовленную оборону немцев, решивших удержать Донбасс. 22 января 1943 года меня тяжело ранило на окраине хутора Верхнекалиновский на берегу Северного Донца. Немцы со своего берега били по хутору прямой наводкой, а мы только что, ворвавшись в хутор, пытались укрыться за хуторскими хатами. Мне под этим огнем надо было развернуть станцию на связь. Очередной снаряд ударил рядом с нашим укрытием. Осколок ударил мне в предплечье левой руки. Я почувствовал осушающий удар и еще пробежал до укрытия, где и упал. Ко мне подбежали кто-то из наших, далее наверное, от боли я потерял сознание. Осколок застрял в кости предплечья, затащив в рану кусок рукава полушубка и шерстяного свитера, началась газовая гангрена. По всей степи до Волги в хуторах и просто около одиночных домиков или сараев было развернуто много мелких полевых госпиталей, в которых оказывали возможную помощь и через которые эвакуировали в тыловые госпитали раненых. А раненых были десятки, а возможно и сотни тысяч. Полевые госпитали были перегружены так, что помощь всем нуждающимся оказать не успевали, многие раненые погибали, не получив ее. В первом же госпитале я пролежал несколько дней, ожидая очереди, поднялась высокая температура и я все время терял сознание. Руку разнесло как бревно. Надо было ампутировать левую руку или погибать от общего заражения крови. Наконец я попал на операционный стол и понял, что будет ампутация, но молодой хирург что-то еще возражал коллегам. Под эфирной маской я успел досчитать до пятнадцати. Когда же я очнулся, то увидел, что моя рука на месте и забинтована. Молодой хирург сделал на плече и предплечье глубокие и обширные рассечения мягких тканей для оттока инфекции. Был риск, такие операции широко тогда не практиковалось. Видно я родился под счастливой звездой. Рука была спасена и я остался в живых. Далее была эвакуация через такие убогие пересыльные госпитали, что страшно вспоминать. Представьте себе госпиталь с десятком персонала, к которому навезли 2-3 сотни раненых, и просто положили их на кое-какую подстилку около глинобитного хуторского домика, где медики работали круглые сутки в ужасных условиях. Вывозили в тыл уцелевших раненых на санях или повозках, запряженных иногда и верблюдами. На одном из перегонов меня везли даже на собачьей упряжке. Только на берегу Волги я очутился в автобусе, который переезжал по льду, укрепленному поперек положенными бревнами на другой берег. Запомнилась страшная боль от тряски на этих бревнах. Наконец мы оказались в эвакогоспитале города Ленинск, откуда санитарными поездами раненых увозили в тыловые госпитали ежедневно. Поезда эти иногда брали штурмом ходячие раненые потому, что скопление раненых в Ленинске было чрезмерное, размещение и обеспечение едой было очень плохое, неразбериха дикая. В санитарном вагоне мне досталась полка на проходе и один психически больной офицер все мыкался около меня, бормоча и выкрикивая лозунги или обращения к портрету Ленина, а иногда принимался кусать меня за мои ноги, свисавшие с короткой для моего роста полки. Наш сан поезд шел на Челябинск и далее, раненых снимали с поезда постепенно с учетом специализации принимающих госпиталей и характера ранений. На некоторых станциях, где госпитали были загружены, легкораненых сразу же размещали у местных жителей, которые уже заранее ожидали поезд на станции. Наблюдались даже ссоры жителей желающих принять к себе на попечение раненых. Понятна такая забота потому, что почти в каждой семье кто либо был на фронте, Народ и Армия фронт и тыл были воистину едины. Меня высадили на станции города Юрюзань Челябинской области. Госпиталь был небольшой и располагался в здании школы. В одном из классов была офицерская палата человек на 20. После фронтового пайка нам скудная госпитальная пища очень не понравилась и некоторые фронтовики здорово буянили первые дни, пока не смирились с неизбежным. Недостаточное питание плохо сказывалось на лечении. Иногда достаточно бывало послать солдата на несколько дней подряд рабочим на кухню, чтобы плохо закрывавшаяся рана вдруг быстро зарастала, и солдат был готов к выписке. Врачи это отлично знали и использовали в своей практике. Некоторые пожилые ходячие раненые знакомились с местными вдовушками и помогали им по хозяйству конечно не бескорыстно. В офицерской палате разыгрывали командную иерархию, устраивали парады, разводы и разыгрывали разные мероприятия армейской жизни, в том числе и небольшие выпивки по праздникам. Водка на воле стоила 500 рублей пол-литра. Деньгами мероприятие обеспечивал один цыганского типа старший лейтенант, похоже профессиональный карточный шулер. Мы ему набирали тысячу другую рублей и отправляли играть. Игра в очко на деньги в госпитале процветала. Солдаты раненые лежали по большей части казахи и другие средне азиаты, денег у них бывало много, так как они торговали особенно куревом, скупая все у только что прибывших новых раненых, а затем продавали курево в 10 раз дороже. Вот наш шулер играл с ними в очко. Через пару часов он приносил нам столько выигранных денег, сколько ему заказывали, но не больше, чем нужно было для очередного праздничного мероприятия. Обычно это на 4-5 поллитровок. Когда к весне стало потеплее стали выходить наружу и это радовало. Мне извлекли осколок, застрявший в кости после чего выздоровление пошло быстрее и постепенно рана стала закрываться. Я принялся разрабатывать тренировкой кисть а затем и локтевой сустав. Появилась надежда, что рука будет работоспособной. В апреле месяце я получил письмо от своих связистов и от Бориса Егорова из моей дивизии. Мне сообщали, что я награжден медалью За Боевые Заслуги, что меня очень ждут в части. Сообщили где находится в обороне наша дивизия. Батальон связи стоял в Ровеньках. Получалось, что за время моего пребывания в госпитале дивизия на запад почти не продвинулась. Наступление временно застопорилось. Ребята в шутку писали, что они без меня на Запад двигаться не могут и ждут меня. После первомайского праздника я выписался и получил, как бывший десантник, направление в отдел кадров Воздушно-десантных войск в Москву. Заехал домой на Правду на один день. На руках у мамы были 10-летняя Тоня, шестилетний Володя и новорожденная моя сестренка Валя. Мама деньги по моему денежному аттестату получала, работала только на Правде уборщицей в общежитии, так как на руках были малыши. Помогал ей ее младший брат Жора, работавший шофером у какого то министра или что-то в этом роде, не призванный в армию из-за наличия брони. Отец еще был на Колыме, и хотя срок его заключения кончился, он написал маме, что его уговорили остаться там вольнонаемным, продолжать там работать во имя победы. Переночевав дома на Правде, я направился согласно предписанию в отдел кадров за получением назначения. Мама провожала меня. При выходе из Ярославского вокзала за не отдание чести и нарушение формы одежды меня задержал комендантский патруль. Тыловой служака капитан ничего слушать не хотел. Я в правой руке нес сумку, за левую раненую держалась мама и я естественно козырнуть не мог, к тому же пуговицы на моей гимнастерке были зеленые фронтовые а не блестящие. Меня привели в комендатуру, где во дворе гоняли нарушителей строевой подготовкой. В строю были и офицеры, а ими командовали сержанты из комендатуры. В приемной, куда меня завели, стоял шум разговоров и неразбериха. Я вышел во двор вроде покурить и решил попробовать выйти за ворота мимо часового. К моей радости трюк удался и я оказался на свободе. Обиду и злобу я подавил удирая ускоренным шагом, но не забыл эпизод до сих пор. В отделе кадров мне предложили назначение в ту же самую Московскую школу радиоспециалистов, которую я и окончил. Я не хотел предавать своих фронтовых друзей своей гвардейской 40 дивизии, которые ждали меня. Письма сыграли решающую роль. Я добился таки направления в распоряжение командира 40 гвсд генерала Пастревича. Штаб дивизии и мой родной 163 батальон связи располагался в Ровеньках, куда я на поездах и попутных машинах добрался за 3 дня. Запомнилась встреча с моими радистами. Дивизия находилась в резерве. Проводились занятия. На весеннем солнышке под цветущими садовыми деревьями за самодельным столом сидела группа радистов, а среди них 2 девушки. Миша Корнев передавал морзянку с небольшой скоростью, а остальные тренировались в приеме на слух. Я поздоровался, сел за ключ, поиграл на большой скорости морзянкой, а затем на предельной передал вопрос рассчитанный только на Корнева и Седнева, что это за двустволки. Тут одна из девушек Миля Губченко вскочила и убежала. Оказывается она читала смысловой текст не хуже нас, хотя хорошо работать ключом так не научилась никогда. Одно время она была в расчете моей станции, но так как она стала официальной женой капитана Орлова командира автороты, то ее перевели радисткой на радиостанцию тыла (дивизионного обменного пункта ДОПа). Дивизия после первого неудачного Миусского прорыва получила пополнение в том числе и одну маршевую роту солдат- женщин разной специальности и просто без специальности. Рассказывают, что дивизионное начальство прибыло посмотреть пополнение и поучаствовать в распределении пополнения. В батальон связи попало кажется 6 девушек. 2 подготовленные радистки 4 телефонистки, а одну девушку Лиду Бессонов с санкции начштаба определил при себе как штабную парикмахершу. Начальству в перерывах между боями надо и бриться. Лида на деле стала полевой женой подполковника Бессонова. Он иногда жаловался нам офицерам на то, что командование зачастую вызывало парикмахера Лиду среди ночи чуть ли не из постели. Мы сочувствовали хотя не одобряли вообще такое явление как походно-полевые жены ППЖ. Второй прорыв готовился более тщательно. КП дивизии располагался в Дмитриевке. Балка была забита артиллерией и войсками, готовящимися к прорыву. Шла непрерывная перестрелка из всех видов оружия, личный состав почти не высовывался из щелей и блиндажей и только телефонисты с катушками кабеля сновали, пригнувшись, по балке. В один из моментов затишья Бессонов вылез из своей щели, остановил пробегавшего мимо солдата телефониста и стал отчитывать его, как водится матом, за небрежность прокладки линии связи и ударил солдата рукой. Бессонов частенько позволял себе рукоприкладство . В этот момент засвистела падающая близко мина. Бессонов мгновенно прыгнул в ближайшую щель, а солдат распрямившись загрохотал таким уничтожающим смехом, от которого человек с совестью должен был бы помереть от стыда. Но не таков был наш начальник связи. Всю практическую работу за него выполняли его помощник майор Борис Егоров и командир батальона капитан Константин Чернов. Бессонова связисты не любили и не уважали, но боялись. Он очень любил устраивать разгон телефонным взводам в перерывах между боями, сопровождавшиеся как правило ревизией содержимого повозок под предлогом проверки содержания телефонного имущества (кабельных катушек и телефонных аппаратов,. которые по мере нашего наступления были почти исключительно трофейные немецкие). При этом Бессонов не стеснялся конфисковать приглянувшийся ему трофей. Такие смотры проводились довольно часто и оставляли неприятный осадок. Наибольшая польза от массивного, грубого и нахального Бессонова была в том, что он умел отвоевать домик или другое помещение для связистов, для телефонного узла для пункта сбора донесений, для радиостанций. Были случаи когда он вырывал из рук опешившего часового, выставленного другой частью, автомат или карабин, забрасывал оружие на крышу, а часового с матерщиной прогонял со своего поста. Мы занимали помещение, а конфликт с чужим командованием Бессонов как то улаживал. Иногда дело доходило до мордобоя. Тут Бессонов был неподражаем и незаменим. В общем он провоевал до конца войны, а в 45 году получил даже повышение в звании и должности.

Первый Миусский прорыв 17 июля 1943 года был неудачным, и закончился небольшим драпом наших полков в балку Дмитриевка, откуда второй и успешный прорыв 16 августа стал началом дальнейшего наступления и очистки от немцев Донбасса и юга Украины. Город Снежное освободили 1 сентября, где мне удалось вывести наши ИЛы из атаки нашего стрелкового полка, находящегося на марше. Я хорошо знал рабочие частоты, на которых работала наша авиация, истребители штурмовики, и наземные станции управления самолетами, так как я регулярно прослушивал их работу и зал применяемую терминологию, в которой частенько употреблялась матерщина и прочие крепкие выражения. Кроме того следует отметить, что в шестерке штурмовиков ИЛ2 на передачу работала радиостанция ведущего самолета, остальные экипажи работали только на прием команд. Если не получалось моего радиоконтакта с ведущим или с наземным пунктом управления, я непосредственно обращался к ведомым на их приемной частоте. Это все конечно было самовольством, но в наступлении разбираться было некогда, и до меня ни разу никакие репрессии не доходили. А вот мои корректирующие выходы на радиосвязь много раз достигали наших летчиков и ведущих и ведомых. Так, при выходе из города Снежное впереди меня примерно в километре двигалась колонна нашего стрелкового полка. В это время появилась шестерка наших штурмовиков и стала выстраиваться для атаки. Мгновенно включив передатчик на частоту ведомых, я многократно повторил обращение к ним “ Соколы! Это наша колонна. Вы заходите на своих. Прекратите. Разберитесь. Кто понял меня покачайте “. Меняя немного частоту передатчика, многократно повторил передачу. Услышал и увидел как шестерка оставила наш полк. Командование дивизии и полка меня благодарили за находчивость и так бывало неоднократно. По мере наступления и продвижения на запад наши стрелковые полки все больше и больше обзаводились и трофейными автомашинами и конными повозками, так что скорость передвижения такой пехоты здорово возросла, но отступающие немецкие части всё таки отрывались от преследования и успевали разрушать мосты железные дороги и города. Наше командование стало применять подвижные штурмовые отряды, которые не позволяли немцам закрепляться для обороны или производить разрушения при отступлении. Первый такой отряд по приказу героического комдива полковника Казак был сформирован 3 сентября 1943 года для штурма города Енакиево. В его состав вошли 7 Бортовых машин с автоматчиками и пулеметчиками, в том числе моя машина РСБ с 8 радистами и телефонистами. Было еще две артиллерийские батареи на автотягачах. Моя машина шла в середине колонны. Отряд после ночного марша на рассвете сходу врезался в отступающую колонну немцев на дороге, проходящей через кукурузное поле. До Енакиево оставалось еще около 10 километров. Под нашим огнем колонна немцев рассеялась по кукурузе. Часть наших автоматчиков спешилась, развернулась цепью и стали прочесывать кукурузу, добивая немцев. С нашими автоматчиками осталось две бортовые машины и моя. Отряд двинулся дальше, с командиром отряда

 я отправил в расчет маленькой радиостанции и двух телефонистов во главе со старшиной Петром Широковым для связи. Командир отряда приказал мне связаться с командиром дивизии и доложить, что отряд настиг отступающих немцев и завязал бой. Отведя нашу машину в кукурузу метров на 100 от дороги, мы наткнулись на группу немцев человек 15. Выскочили из машины и открыли по ним огонь из автоматов, я же еще бросил им за спину пару ручных гранат. 6 немцев были убиты нашими первыми очередями, а еще 4 подняли вверх руки. Остальным удалось скрыться в кукурузе. Обезоруженных пленных подвели к машине радиостанции и я был в растерянности что с ними делать, но тут начали вблизи рваться снаряды и мины. Это была для меня как подсказка для действий. Достали две большие лопаты из машины, а с такими лопатами мы не расставались всю войну, вручили немцам и показали, что надо отрыть пару щелей для укрытия от обстрела. Немцы попросили разрешения снять мундиры и принялись за работу, а когда мины стали ложиться все ближе опять же просили разрешения укрыться за колесами машины. Впереди ближе к городу шла еще одна отступающая колона немцев в том числе и артиллерия. Они развернулись и открыли по нашему отряду огонь. Наши батареи тоже развернулись и вступили в перестрелку, но завязнуть в таком встречном бою нам было никак нельзя, пропадало наше главное преимущество внезапности. Надо было хоть какими оставшимися силами врываться в город, тем более что он стал виден нашим передовым подразделениям как на ладони, и было видно как в нем по улицам мечутся повозки, машины и паникующие немцы, удирающие из города. Командир отряда майор Алябин и комиссар Ажгибесов спешили собрать в кулак рассеянные в бою силы отряда для броска в город. Мне не удалось связаться с дивизией, наверное штаб был в движении, да и радиостанция там маломощная РБ. Я отправил пленных немцев в тыл показав им дорогу куда идти и они с радостными улыбками строем пошли навстречу нашим войскам самостоятельно без конвоя. Машину выгнали на дорогу и догнали тот кулак, который должен был ворваться в город Енакиево. В этом кулаке оказалось всего 3 бортовых машины с двумя десятками автоматчиков, моя машина со спущенными колесами и два тягача-виллиса с 45 мм пушками. Остальные наши пушки перенесли огонь на городские цели прямой наводкой с возвышенного места перед городом, откуда мы рванулись в город. В городе немецких войск было раз в 10 больше численности нашего отряда, но враг был панике. Заскочив в город с таким малым отрядом, мы в одном из кварталов заняли круговую оборону и вели огонь во все стороны, где двигались немцы. Мы развернули радиостанцию, поставили большую антенну, запустили движок и я быстро связался со штабом корпуса. От имени майора Алябина открытым текстом передал донесение, что передовой отряд 40 гвардейской стрелковой дивизии ворвался в город Енакиево и ведет бой по очистке города от частей противника. Известно, что на Енакиево направляли свои передовые отряды и другие дивизии нашего 31 корпуса, 4 гвсд и 34 гвсд. Приоритет нашей дивизии в успехе операции по освобождению Енакиево был зафиксирован благодаря тому, что мы первыми и вошли и первыми доложили в штаб корпуса. Дивизии было присвоено наименование Енакиевской. Всего несколько месяцев командовал нашей дивизией герой Советского Союза полковник Казак Дмитрий Васильевич. Это был честь и слава и горе дивизии. Человек неописуемой храбрости, часто граничащей с безрассудностью, он буквально гнал наши полки в наступление, часто неоправданно рискуя и людьми и собственной жизнью. Он старался не давать отступающим немцам отрываться от наших полков и преследовал их малыми подвижными силами. Он затаскивал штаб дивизии в населенные пункты, за которые только начинался бой и еще не было известно удастся ли этим пунктом овладеть. Так он затащил штаб на окраину города Ясиноватая имея там всего одну батарею без запаса снарядов и менее батальона стрелкового полка, тогда как у немцев в Ясиноватой было более 10 танков и не менее полка пехоты. Наши зацепились за окраину, сходу ошеломив немцев дерзостью атаки. Когда же немцы разобрались они танковым огнем загнали нас в укрытия за домами, подвалами и насыпью железной дороги. Только незнание истинного соотношения сил удержало немцев от контратаки, которая для нас была бы губительной. Мне пришлось организовывать связь для комдива, который лежал с биноклем на крыше подвала, а в самом подвале сидели штабники во главе с начальником подполковником Федоровым. Наши укрытия и домики простреливались ружейным и пулеметным огнем. Поданые на КП телефонные линии от батальона и от артбатареи и от начштаба соединили вместе и подали телефонный аппарат полковнику Казак на крышу подвала. РСБ я сходу загнал в большой сарай и немцы кажется ее сперва не заметили, но как только мы высунули вверх антенну и запустили движок, начался прощупывающий обстрел. Казак приказал сначала прекратить работу, а позднее по совету Федорова чтобы сохранить РСБ приказал вывести ее из Ясиноватой, К этому моменту несколько штабников и связистов было убито или ранено. К тому же по нашей окраине и пушкам батареи почти непрерывно работали немецкие Мессершмиты. Мы погрузили в машину на пол четверых раненых, выехали из укрытия и двинулись по дороге меж домов к выезду из города. Дорога поднималась вверх и немцы из танка открыли по машине огонь как только нас заметили на дороге. Снаряды рвались рядом, но прямого попадания не было. Наш многоколёсный ГАЗик полз как черепаха и с полдюжины снарядов несли нам погибель, пока мы не перевалили через бугор и стали для немцев невидимыми. Я стоял на левом крыле машины понукая шофера Куликова (москвич и самый старый по возрасту в моем расчете), а на правом крыле лежа ехал старшина Иван Седнев. За бугром мы обратили внимание, что Иван стонет. Осколки снарядов не только здорово изрешетили кузов машины, но один попал Ивану в плечо. Пришлось на пару минут остановиться, перевязать товарища и перетащить его внутрь кузова. Иван Седнев после полевого госпиталя как старшина был назначен командиром отделения в какую то стрелковую часть севернее нашей дивизии по фронту километров за 100, которые он и пробежал вместе с автоматом, разыскивая родную часть с риском быть объявленным дезертиром. Удирая из Ясиноватой я очень боялся за сохранность оставленного там трофейного немецкого штабного автомобиля с радиостанцией, с крышевой антенной и шифровальной машинкой. К счастью она сохранилась и была потом взята на вооружение нашего батальона связи. Автомобиль марки кажется Хорьх со всеми четырьмя ведущими колесами, мощным двигателем и отличной радиостанцией стал большим подспорьем особенно для переездов Бессонова и Егорова, а также для организации подвижной радиосвязи в различной боевой обстановке. Полковник Казак все время рвался вперед, зачастую впереди полков. Он выезжал на одном иногда на двух виллисах с радиостанцией и автоматчиками, прятался в засаде у посадок, которых было множество, и перехватывал иногда одиночные автомашины отступающих немцев, уничтожал их огнем, оставив одного двух для допроса, затем приказывал расстрелять и этих. Заскакивая без страха в населенные пункты, он несколько раз нарывался на немцев, но всякий раз хоть и с потерями уходил. Я очень был напуган, когда он приказал, чтобы с его радиостанцией ездил офицер, этим офицером обречен стать я как радист. В первом же рейде мы в наступившей темноте въехали в какой-то хутор и увидели стоящего около одного дома часового. Казак скомандовал узнать какой это полк. Выскочил из машины мой радист Белкин и побежал к часовому и только заговорил, как получил очередь из автомата, а в нашу сторону полетели гранаты. Из домов выскочили немцы и открыли по нам огонь. Мы еле унесли ноги оставив и погибшего Белкина. Бессонову удалось уговорить Казака не брать в дальнейшем в качестве радиста лейтенанта Егорова, так как он как начальник радиостанции был очень нужен штабу дивизии. Таким образом я съездил с комдивом всего два раза. Казалось, что Казак старался показать, что он недаром носил звезду героя, казалось, что он в безрассудстве искал себе геройскую смерть. Так и случилось. 13 сентября 1943 года его виллис подорвался на противотанковой мине и геройский комдив погиб. И хотя он покомандовал нашей дивизией всего несколько месяцев в период наступления по Донбассу и далее, Казак оказал большое влияние на боевой дух в дивизии. Наступление по Украине вплоть до Днестра развивалось стремительно. Наступающие в большинстве случаев шли не сплошным фронтом, а колоннами по дорогам выставляя необходимое боковое охранение. Обстановка зачастую была довольно путанной и неопределенной. Наши войска рвались вперед, а немцы старались оторваться, оставляя в арьергарде румын и власовцев. Последние бродили по нашим тылам в боях проявляли упорство и жестокость, понимая ненависть к ним, как к предателям. Плененные власовцы , конвоируемые в тыл, зачастую подвергались избиениям и конвоиры просто не могли этому воспрепятствовать. Большинство сдавшихся в плен власовцев составляли выходцы из республик средней Азии и казахи, славян было очень мало. Власовцев немцы оставляли в арьергардах и для выполнения задач по уничтожению мостов, станций и других объектов и просто для карательных расстрелов жителей и советских военнопленных. Так в районе Слобозеи в Румынии был лагерь военнопленных, брошенный немцами. Власовцам был поручен расстрел военнопленных. Около десятка машин власовцев окружили лагерь и прямо через проволочные ограждения начали расстрел. Об этом следует рассказать поподробнее. После взятия нами города Галац, в сторону Бухареста был выслан мощный подвижный передовой отряд, чтобы помешать разрушению немцами Бухареста. Отряд ушел, но обнаружилось, что в нем для радиосвязи не оказалось достаточно мощной радиостанции, а удаление отряда от основных наших войск могло превысить 100 км. Учитывая мой опыт участия в передовых отрядах, по распоряжению начальника связи 31 корпуса полковника Пазникова вдогонку передовому отряду с почти суточным опозданием была послана моя РСБ. Я со своим расчетом и с майором Ажгибесовым во главе бросились догонять отряд. К тому времени кузов радиостанции уже стоял на шасси трофейного автомобиля типа Оппель Перед въездом в Слобозию нужно было пройти переезд через железную дорогу с высокой насыпью под ее полотном, удобной для обороны. Развернув радиостанцию в одном из дворов и безуспешно пытаясь связаться со своими или с передовым отрядом в течение почти часа, мы вдруг услышали ожесточенную стрельбу где-то на другой околице. К нам прибежал местный парнишка и мешая русские молдавские и немецкие слова сказал, что много машин с автоматчиками расстреливают всех подряд на другой окраине Слобозии. Они же до этого расстреливали пленных концлагеря. Мы, свернув радиостанцию, отскочили назад за переезд и замаскировавшись изготовились к бою. Но тут обнаружился отказ двигателя нашего Оппеля. Он никак не хотел заводиться. Забрав из машины все оружие и приготовив канистру бензина для уничтожения радиостанции мы изготовились к бою и наблюдали, что будут дальше делать власовцы. Они к нашему счастью постреляв еще с полчаса вдруг покинули Слобозию. Примерно через час к переезду подошла артиллерийская зенитная батарея во главе с хромоногим майором, посланная так же вдогонку передовому отряду. По моей просьбе командир батареи оставил с нами один свой автомобиль для техпомощи и если потребуется для буксировки. Помощники оказались опытные, быстро обнаружили и устранили неисправность, которая заключалась в том, что цепь механизма газораспределения проскочила на несколько зубьев из-за перегрева двигателя. Вскоре мы догнали передовой отряд, но уже в Бухаресте. Под Бухарестом я заскочил на немецкий аэродром, на котором удравшие немцы оставили много техники аэродромного обслуживания. Нам понравился новенький автомобиль Форд с восьмицилиндровым двигателем большой мощности. На шасси машины была установлена просторная платформа, а на ней механизм похожий на лебедку. Это был стартерный механизм для прокрутки винтов самолетов. Машина почти не имела пробега, так как использовалась стационарно на аэродроме. Мы скинули механизм, а на платформу водрузили кузов моей радиостанции. Первое время мой шофер не мог приспособиться к машине. Чуть газанешь - машина прыгает как зверь. Двигатель настолько мощный, что трогаться можно на любой передаче. Еще одно достоинство было в удлиненном и прочном заднем бампере, на котором мы возили бочку бензина, а один раз и бочку чистейшего пищевого этилового спирта. Проезжая мимо одного поселка, я заметил, что в саду мальчик и девочка лет 15 изображали, что они якобы там играют, но я понял, что они что-то сторожат. И точно в саду в разных местах было зарыто около десятка металлических 200 литровых бочек. Одну мы откопали и водрузили на бампер. Потом отвернув пробку обнаружили, что это не бензин, а спирт. Я ребятам пить не дал. Догнали своих. Я позвал нашего батальонного фельдшера Васю Коваленко, Он снял пробу и дал добро. К нам побежали друзья и однополчане. Хорошо, что я распорядился налить одну 20-литровую канистру из под бензина. Остальное разошлось. За каких-то полчаса бочка опустела. В своем экипаже я установиж железный порядок выдавая на нос в обед по 100 грамм. Сначала разводили водой, но потом привыкли пить неразведеный обильно запивая водой. Канистры не хватило и на две недели, так как нас посещали разные гости в том числе начальство.

Бампер спас мой экипаж от гибели на переправе через реку. Переправлялись ночью на пароме. Ребята кроме меня и шофера кимарили в кузове радиостанции. Когда подошла наша очередь съезжать на берег, мой шофер Куличев газанул так, что паром отошел от берега и мы зависли. Передние колеса на берегу, а задний бампер на краю парома. Глубина у берега была большая, а дверь кузова была закрыта. Ребята могли все погибнуть. Как говорят век живи - век учись. А мне было 20 .

 Бухарест оказался одним из счастливых городов, который почти совсем не пострадал от войны. Но Бухарест не лежал в полосе наступления нашей дивизии. Наша дивизия наступала южнее его через Галац, Браила, Олтеница, Тыргужиу. К тому же Румыния уже капитулировала и мы обгоняли идущие на запад румынские части, которые отдавали нам честь и уступали дорогу, как освободителям. На мое предложение отобрать пистолеты у офицеров мой более мудрый майор правильно рассудил, что еще не известно чем эта глупая затея может кончиться. С дивизией мы далее воссоединились на берегу Дуная в Джурджу, и переправились в Болгарию в город Руссе на другом берегу Дуная. Власовцы проявляли жестокость, в советский плен сдавались редко, бродили большими группами по нашим тылам надеясь на прорыв на Запад. Большая группа власовцев численностью в 200-300 человек вдруг навалилась на нас в районе села Любарка на Южном Буге. В селе ночевали воины штабных и тыловых подразделений общей численностью менее 40 человек, разбросанных по разным домикам. Нам кое-как удалось сгруппироваться на виду у пошедших на нас в психическую атаку, вырывающихся из окружения власовцев. На нашей окраине Любарки оказалась отставшая из-за поломки машины одна установка знаменитой Катюши. Наступающие широкими цепями с криками и редкой стрельбой спускались с бугра в лощину Любарки и были как на ладони. На нашу стрельбу они не обращали почти никакого внимания, но вот заработала Катюша. Попадания были отличными, более половины врагов полегли от нашего огня, остальные бросились назад и их разрозненные остатки еще долго попадались нам в нашем тылу. На одну такую группу напоролся начальник разведки нашего полка капитан Хохлов, выехавший со своим ординарцем далеко вперед. Ординарцу удалось ускакать, а Хохлова власовцы повесили с помощью телефонного кабеля в той же деревне на придорожном дереве.

После освобождения Донбасса в Мелитополе была небольшая остановка и мы офицеры-связисты 163 батальона связи сумели как то сфотографироваться у местного фотографа. 5 ноября дивизия в результате слишком бурного и плохо координированного наступления и внезапного переподчинения сама оказалась в окружении в местечке Верхний Рогачик. Дороги из Рогачика оказались блокированными немецкими танками. Наш артполк где-то отстал, стрелковые полки вели оборонительный бой на окраинах. Рогачик простреливался насквозь. Связи со старшими штабами не было. Я радиостанцию для маскировки загнал в сарай. Аккумуляторы подсели и как только заводили движок по нам открывали на звук пулеметный огонь немцы. Ни штаб корпуса, ни армия не отвечали. Вот тут помогла несанкционированная связь с 4 ой дивизией. Борис Перфильев работал как ретранслятор и через него была получена радиограмма с приказом командующего армии о выходе дивизии из окружения и о маршруте движения. Выходили ночью и как оказалось немецкие танки блокаду вроде сняли, а может ее и не было на указанном направлении. Во всяком случае выходили очень осторожно, соблюдая тишину и маскировку. Достигнув Акимовки маршем были переброшены на север через Запорожье в Синельниково откуда с боями прошли Любимовку, Кривой Рог, Привольное и Новую Одессу. Реку Ингул форсировали 11 марта 1944 года, освободив Привольное. 19 марта форсировали Южный Буг. Здесь я получил дурацкое ранение. На сей раз легкое пулевое ранение мягких тканей правого бедра. Лечился всего около 3 недель в медсанбате и ближайшем полевом госпитале, откуда удрал с машиной из нашей дивизии. С палочкой и прихрамывая явился в свой батальон на берег Днестра у селения Глинное. Готовились к форсированию Днестра. Это было 13 апреля 1944 года. Запомнилось бурное красивое ранее мною не виденное цветение абрикосов вдоль всего берега и в Глинном.

 В Болгарии, Югославии, Венгрии, Австрии.

В освобождении Болгарии наша дивизия принимала участие Пройдя к Дунаю на юге Румынии, дивизия переправилась на Болгарский берег кажется это в районе Тыргу-жиу или Джуржу, и сосредоточилась недалеко от Дуная в обширных виноградных полях, каких я до селе не видывал. Виноградные кусты-лозы были крупными, со спелыми гроздями разных сортов. Лоза подвязана высоко на уровне человеческого роста. Было очень жалко нашими машинами и другой техникой портить такое великолепие. Мы просто бегали между грядками пробуя на вкус разные сорта винограда, а некоторые знающие толк солдаты набивали сорванными гроздями канистры с плотно закрывающимися горловинами, утверждая, что после нескольких дней тряски в канистре образуется молодое вино, Такое молодое еще не перебродившее вино кажется по-немецки называют мост. Дивизия, не видя противника, развернула частично боевые порядки и сделала небольшой артналет вперед по ходу предстоящего наступления, но противника впереди не оказалась и дивизия продвинулась вглубь Болгарской территории на несколько десятков

километров. По дороге мне попадались ужасно бедные деревушки с домиками, похожими на наши кавказские сакли или мазанки средней Азии,. но более убогие, обнесенные низенькими каменными заборчиками. В деревушках были преимущественно женщины, облаченные в широкие грязные шаровары турецкого вида и множество полуголых ребятишек, нисколько не боявшихся и попрошайничающих от голода и по привычке, как цыгане. На следующий день дивизия получила приказ вернуться к переправам через Дунай и двигаясь вверх по Дунаю пройти по югу уже капитулировавшей Румынии (как впрочем и Болгарии) и выйти в район Югославско-Венгерского участка Дуная. Наш 31 корпус переподчинили другой армии. Ему

поставили задачу помочь Югославской армии очистить территорию Югославии от вражеских войск, нанеся им возможно большие потери. Надо признать, что Югославская армия под командованием председателя союза коммунистов маршала Иосифа Броз Тито была к этому моменту способна и самостоятельно добить врага, часть дивизий которого уже давно были переброшены на Восточный фронт, но приход Советской армии в Югославию ускорил полную победу ЮНА. Невозможно описать с каким восторгом Югославский народ встречал приход Красной армии. Приведу только один эпизод. В один маленький с виду тихий городок (название возможно еще вспомню, если достану достаточно подробную географическую карту) мне удалось ворваться на своей автомобильной радиостанции раньше всех. В городке еще были остатки частей противника, с которыми партизаны вели слабую перестрелку из-за укрытий, не ввязываясь в открытый бой из-за большого численного превосходства противника. Как только я со своим расчетом (около 10 солдат) появился на центральной улице, словно из под земли на улицы с различным стрелковым оружием выскочили партизаны и начали расстреливать удирающих немцев. Появился около меня партизанский командир, не признавая отказа потащил меня и часть моих сержантов в близлежащий домик, говоря, что дело сделано, остальное закончат его бойцы-партизаны, Он спешил угостить нас как освободителей, боясь, что я двинусь сразу из этого городка, Выпили по рюмочке ракии (так зовется югославская водка - самогон). Он подарил мне на память маленький никелированный пистолет и поехал провожать на выезд из городка. Жители стояли сплошными шпалерами вдоль дороги засыпая цветами и подарками наших солдат. К этому времени в город вошло много наших подразделений, колонны двигались вдоль толп ликующих жителей. В кабину моей машины набросали столько цветов и подарков, что мой шофер Куличев с трудом добирался ногами и руками до ручек, педалей и руля управления нашей машины. На подножку машины все время вспрыгивали женщины, стараясь обнять или поцеловать нас. Нас действительно встречали настоящие братья славяне и это были не только сербы но югославы и других национальностей. Ну а теперь следует вернуться на переправу через Дунай из Болгарии. Отсюда части дивизии двинулись на запад по левому берегу и через Мариинский проход в Румынии, а тыловые подразделения включая и мою радиостанцию погрузили на баржи для буксировки с помощью катеров Дунайской флотилии. В ожидании погрузки я с расчетом радиостанции расположился во дворе довольно богатого дома, как оказалось турецкого хозяина. Он усадил меня и старшин моего расчета за стол во дворе, а его слуги стали накрывать на стол, покрытый белой скатертью.. Поначалу поставили бокалы, графины и чашечки с розовым вареньем. Не очень разбираясь в тонкостях этикета, я взялся разливать по бокалам жидкость из графинов и произнес тост, предложив всем выпить. Хозяин к нашему удивлению стал наотрез отказываться, ссылаясь, как мы поняли, на какой то мусульманский праздничный обычай-запрет. Так как нам это показалось подозрительным, я почти грубо настоял на своем. Хозяин подчинился мы чокнулись и опрокинули бокалы в свои глотки, а затем переглянулись между собой и с хозяином и в конце концов дружно и смущенно рассмеялись. Оказалось, что тут было принято до еды подавать обыкновенную прохладную воду и варенье (вроде как vorschmak ). Пришлось извиниться. Нас отлично накормили и напоили, да так что меня разморило и я в одной из прохладных комнат прямо на полу на ковровых плетеных подстилках улегся отдохнуть. Ремень с кобурой и пистолетом в ней я положил под голову как подушку, а полевую планшетку для надежности засунул поглубже, а именно на пол под постилку, помня что в планшетке лежали секретные документы, а именно радиоданные недавно полученные из штаба нового подчинения. Только что я крепко заснул, в комнату влетел вестовой от руководителя погрузки на баржу с руганью из-за задержки мною хода погрузки. Я начисто забыв о планшетке, схватил ремень с пистолетом, застегнулся и стал выводить радиостанцию на причал и командовать ее погрузкой. Буквально через несколько минут нашу баржу уже потащил вверх по Дунаю бронекатер. Только к вечеру, когда надо было попробовать радиосвязь я вспомнил о забытой планшетке. Экипаж в машине стал обсуждать мое искреннее признание о случившемся. Дорогой мой механик Аркашка Хураскин без чьей то просьбы или приказа в уже наступающей темноте по канату спустился в шлюпку шедшую за кормой баржи, отвязал ее канат и уплыл вниз по течению на место нашей погрузки. Прошло несколько часов и шансы найти на своем месте планшетку были невелики. Подчиняясь единодушному совету всех членов моего экипажа, было решено дожидаться возвращения Аркашки, а пока о происшедшем не докладывать. В случае безуспешности рейда Аркашки ребята советовали мне доложить, что планшетку я в темноте обронил в Дунай, зацепившись ею за бортовую тумбу баржи. Мне грозил трибунал в любом случае, но ложь казалось, могла смягчить приговор, а все мои товарищи заверили меня, что будут твердо держаться этой версии. Решение оставалось за мной и так пошло в пути две ночи и один день между ними. Наконец мы выгрузились с баржи в районе назначенной встречи со штабом дивизии. Время кончилось, а Аркашка первым появился на нашей барже, увы без планшетки. Я явился к начальнику связи дивизии подполковнику Бессонову рядом с которым был и его помощник по радио майор Борис Петрович Егоров. Врать по разработанной легенде я не мог главным образом не желая обесчестить своих подчиненных. После получаса, затраченных Бессоновым на матерные изрыгания, он доложил по телефону начальнику связи корпуса полковнику Пазникову об утере новых секретных радиоданных лейтенантом Егоровым, а при выходе из помещения я столкнулся с медсестрой штаба дивизии, которая вручила мне мою планшетку, сказав, что ее ей отдала прислуга того дома где я обедал и отдыхал. Теперь по прошествии получаса Пазникову сообщили, что планшетка найдена в кузове радиостанции, что она завалилась в недоступное для обзора место за передатчиком и в руках противника не побывала. Таким образом общая смена радио данных не потребовалась. Я чудом избежал трибунала, но полковник Пазников через пару дней, встретив мою РСБ на встречных с его машиной курсах, вызвал меня из машины, ударил меня кулаком в грудь не произнеся ни слова. Я был ему благодарен за этот как бы прощающий мой грех удар и поставленную точку во всей этой истории.

Наша дивизия из Югославии вступила на территорию Венгрии в районе Кикинда, Канижа, Сегед. Здесь немцы подготовили оборонительный рубеж по западному берегу реки Тисса и дивизия получила довольно большой по протяженности участок фронта вдоль реки, более 50 километров. Наше наступление приостановилось на время подтягивания резервов и снабжения горючим и боеприпасами. Немцы даже начали проявлять активность, переправляясь на наш берег и совершая налеты на наши тылы, штабы и отдельные части. Сплошной линии обороны такой протяженности дивизия обеспечить не могла., Немцы нащупывали незащищенные участки обороны и наносили удары. Вот в этих условиях большую роль в противодействии немцам сыграли наши подвижные отряды, созданные на базе штрафного батальона, которым командовал капитан Корчажкин.. Около 10 грузовых автомобилей были оснащены крупнокалиберными станковыми пулеметами ДШК калибра 12,5 мм. Вот машины этого отряда дефилировали вдоль берега. Радиосвязь с отрядом обеспечивалась с помощью приданной ему подвижной трофейной радиостанции на автомашине Хорьх, с которой я ездил старшина Широков а иногда и я сам Пулеметные расчеты Корчажкина действовали блестяще, особенно когда они успевали выдвинуться на берег Тиссы к моменту переправы немцев через реку. Тут от их плавсредств летели только щепки. Тисса в этих местах была довольно широка и немцы несли большие потери. Капитан Корчажкин родом из Узбекистана до этого командовал штрафной ротой дивизии, в последствии ставшей штрафным батальоном. Воевали они блестяще, а сам Корчажкин был любимцем дивизии и всех ее офицеров не только за храбрость, но за другие черты своего характера. Мы частенько заходились со смеху, слушая как он подражая узбекскому говору, рассказывал разные истории из жизни в среднеазиатских республиках, главным образом о бытовой и общей культуре населения и о том, как там русские с трудом помогали аборигенам привыкать к русской культуре. Пребывание на берегу Тиссы в течение месяца для нашей дивизии было полезной передышкой, после которой в конце сентября 1944, года дивизия форсировала реку Тисса освободила город Субботицу. Дивизия вышла на Дунай южнее Будапешта. 30 ноября дивизия форсировала Дунай в районе города Дунапатая и в течение месяца приняла участие в окружении Будапешта с юго-западного направления. Дивизия закрепилась в горно-лесном районе Сентготард и Бичке примерно в 40 км северо- западнее Будапешта. Немецкая группировка войск численностью не менее 150 тысяч была полностью окружена. Западнее Будапешта наши войска вышли на заранее подготовленную противником оборонительную линию “царица Маргарита”, опираясь на которую, немцы из района города Секешфехервар предприняли попытку прорваться к Будапешту, чтобы вывести свои окруженные войска. Завязались весьма ожесточенные бои. Немцы были близки к успеху. Секешфехервар переходил из рук в руки несколько раз. Нашу дивизию отсидевшуюся в горах срочно бросили под Секешфехервар. Вот тут как раз мне еще раз пришлось отводить наши штурмовики Илы, вдруг начавшие работать по нашим войскам перед началом штурма этого проклятого Секешфехервара. Под новый год 24 декабря он был наконец взят окончательно и достался он нам очень дорого. Эти бои были пожалуй последние из серии тяжелейших для нашей дивизии. В конце марта дивизия форсировала реку Раба и заняла город Шопрон, расположенный в долине, ведущей к столице Австрии Вене. Штурм Вены начался 7 апреля, а 13 апреля 1945 года Вена была взята. Наше командование старалось как можно меньше разрушать этот прекрасный город, да к тому же немцы тут и не оказывали серьезного сопротивления. Последние схватки с немцами в городе были около оперного театра. Далее, как теперь принято говорить, была зачистка города от запрятавшихся немецких вояк. Зачистка сопровождалась знакомством наших воинов и с магазинами, и с гостиницами, в особенности с винными погребами гостиниц и ресторанов. Это был все таки первый немецкий город и наши воины хотели хоть как то отметить на немецкой земле свою победу после стольких дней месяцев и лет тяжелых боев с врагом и стольких боевых потерь своих однополчан. Но что мог солдат взять как трофеи у побежденного врага. Ручные часы, какую то безделушку, выпивку. У солдата-пехотинца склад это только вещмешок, а в нем уже лежат более дорогие для солдата вещи это чистые портянки, возможно белье, перевязочный пакет, патроны, возможно трофейный пистолет, письма от родных, курево. Солдаты и офицеры имевшие дело с транспортом могли позволить себе и более объемные трофеи. Наш командир батальона незабвенный капитан Костя Чернов приказал нагрузить в грузовик наверное с полсотни выделанных и выкрашенных хромовых кож, из которых в конце мая многие из офицеров сшили у австрийских венских портных кожаные пальто по форме шинелей. На них пришивали погоны и до поры до времени щеголяли в них. Запомнился такой эпизод. Моя радиостанция стояла на связи недалеко от центра Вены и часть своих ребят я отпускал на короткое время за трофеями. На улицах было достаточно вскрытых магазинов, множество брошенных домов и квартир сбежавших на запад семей фашистов. При зачистке невольно наши попадали в такие места. В подвалах пробовали различные вина. Горлышки бутылок зачастую просто откалывали а бочки простреливали, чтобы попробовать вино на вкус. В таких подвалах зачастую вина бывало разлито по щиколотку. Наши предпочитали крепкие спиртные напитки и искали таковые. Так вот отпущенный мною Аркашка Хураскин выпивкой не интересовался и прибежал к машине за инструментом, нужным для вскрытия сейфа, в котором солдаты услышали тиканье часов. Но время ушло и Аркаша вернулся расстроенный. Сейф вскрыли и без него и ему досталась только пригоршня дешевеньких наручных часов штамповок, а там якобы были и дорогие золотые часы, а может это был только солдатский треп. Лично у меня после Вены остались наручные золотые женские часы, которые я хотел подарить своей сестре Тоне, и которые у меня позже выкрал сынок хозяйки квартиры в городе Сомбатхей. Кожаное пальто-шинель я тоже пошил и даже привез его с собой при возвращении из-за границы в 1949 году. После Вены дивизия двигалась практически без боев на запад вверх вдоль Дуная. Мы отметили 8 мая День Победы около города Кремс и фашистского концлагеря Маутхаузен. Мне запомнилась встреча в Вене с одной парой престарелых русских эмигрантов, покинувших свою

родину после революции. Со слезами на глазах эти интеллигентные муж и жена, бедно одетые, расспрашивали меня о России о возможности имвернуться, чтобы хоть умереть на родной земле. Чувства этих людей я понастоящему понял только теперь, когда пишу эти воспоминания, а у самого слезы на глазах и я не могу их остановить.

Comments