Бондарев Т.М.

Бондарев Тимофей Михайлович - крестьянский философ-правдолюбец из Хакасии
(03,04,1820 - 03,11,1898)

Источник: Красноярье: пять веков истории: Учебное пособие по краеведению. Часть 1./ Н.И. Дроздов, Е.В. Артемьев, В.А. Безруких, Г.Ф. Быконя, В.И. Федорова. - Красноярск: Группа компаний «Платина», 2005. - 240с.

Ярким примером, отражающим глубинные изменения в крестьянском мировоззрении, является судьба крестьянина села Иудина Минусинского округа Т.М. Бондарева. В поисках ответа на волновавшие его вопросы общественной жизни и государственного устройства, высшего морального закона он много читает, занимается самообразованием. При этом в круг чтения его входили не только книги религиозного характера, но и сочинения А.С. Пушкина, Н.В. Гоголя, И.А. Крылова.
Итогом его многолетних размышлений стал целый цикл рукописных произведений, в которых он выступает как оригинальный философ-моралист: «Трудолюбие и тунеядство, или Торжество земледельца», «Се человек», «Первородное покаяние», «Гордиев узел», «О любви к ближнему», «Спасение от тяжкой нищеты» и другие. Философские идеи Бондарева представляют самостоятельную трактовку христианства, сочетаясь с резкой критикой официальной церкви. В них нашли свое отражение народные идеалы социальной справедливости.
Л.Н. Толстой, ознакомившись с рукописями Бондарева, был глубоко потрясен идеей об обязательности труда для каждого человека. Это оказалось созвучно его духовным исканиям. «Мое мнение,— писал он,— что вся русская мысль, с тех пор как она выражается, не произвела со своими университетами, академиями, книгами и журналами ничего подобного по значительности, силе и ясности тому, что высказали два мужика — Сютаев и Бондарев. Это не шутка и не интересное проявление мужицкой литературы, а это событие в жизни не только русского народа, но и всего человечества». Усилиями Толстого труд Тимофея Михайловича Бондарева был опубликован на русском языке в 1906 г., спустя несколько лет после смерти последнего.

Источники:
1. Махно Ю. Народный философ из Бейской волости./ Юрий Махно, кандидат исторических наук.// Сокровища культуры Хакасии./ гл. ред. А.М. Тарунов. – М.: НИИЦентр, 2008. – 512 с. – (Наследие народов Российской Федерации. Вып.10). – с.192-193
2. Махно Ю.К.
КРЕСТЬЯНСКИЙ ФИЛОСОФ./ Ю.К. Махно.// Сибирский крестьянин Тимофей Бондарев и граф Лев Толстой: Библиографический указатель./ Министерство культуры Республики Хакасия; ГУК РХ «Национальная библиотека им. Н.Г. Доможакова»: сост. Ю.К. Махно, М.А. Аева. – Абакан, 2010. – 79 с. – с. 9-14

Бондарев Тимофей Михайло­вич, крепостной крестьянин Донской области, родился в 1820 го­ду. 37-ми лет он был отдан в сол­даты, служил на Кавказе, откуда за переход в секту субботников был сослан в Иудино, в Минусинский уезд Енисейской губернии. В ссылке Бондарев написал сочинение «Торжество земледельца, или Трудолюбие и тунеядство», глав­ная мысль которого в том, что земледельческий «хлебный труд» должен быть признан ос­новным законом жизни, что вся­кий человек должен понимать обязательность «хлебного труда» и в сознании этой обязательнос­ти должны быть воспитаны лю­ди. Автор обращается как к бога­тым, так и к бедным, указывая на неправоту жизни первых и веря в возможность наступления тор­жества трудящегося люда.

Первая страница рукописи Т.М. Бондарева «Трудолюбие и тунеядство» (май 1898 г.)

По свидетельству политичес­кого ссыльного, писателя И.П. Белоконского: «Система пи­сания «Торжества земледельца» весьма оригинальна... Бондарев не выходил из дому без клочка бумаги и кусочка карандаша для того, чтобы записывать каждую мысль, возникавшую в его голо­ве...; боронил ли он, пахал ли, ехал ли в лес или просто шел куда, он вечно думал и, раз прихо­дила какая-либо достойная внимания мысль — Бондарев оста­навливался и заносил ее на бумажку, чтобы внести в «учение. Самого Бондарева Белоконский описывал так: «Когда мы приехали в Юдино, разыскали его и заявили, что интересуемся его учением, Бондарев очень об­радовался. Через несколько ми­нут он был уже в нашей кварти­ре и проговорил до глубокой пол­ночи, а на другой день явился на заре и ждал, покуда мы встанем. Тяжело было смотреть на этого библейского старца с воспален­ными (большими черными), веч­но поднятыми вверх глазами, с руками, поднятыми кверху, ко­гда он говорит, плавно и необык­новенно медленно излагая нам свое учение, он весь погружался в мысли свои, не чувствовал, ка­жется, присутствовавших и ви­тал в ином мире».

Бюст Л.Н. Толстого, найденный в 1938 г. на месте бывшей усадьбы Т.М. Бондарева. МРКМ

Сочинение Бондарева в 1885 году было доставлено Л.Н. Тол­стому и произвело на него огром­ное впечатление. Толстой всту­пил с ним в переписку и не раз го­ворил: «Двум русским мужикам, простым, чуть грамотным мужи­кам (Сютаеву и Бондареву), я обязан более, чем всем ученым и писателям вместе взятым». В 1886 году сочинение Бондарева было напечатано в газете «Рус­ское дело», а в 1906 году издано отдельной книгой с предисловием Л.Н. Толстого. С некоторыми со­кращениями оно было переведе­но на французский язык.

Титульный лист издания сочинения Т.М. Бондарева «Торжество земледельца, или Трудолюбие и тунеядство».

Кроме основного трактата Т.М. Бондарев оставил ряд дру­гих рукописей. По подсчету са­мого Бондарева, сделанному не­задолго до смерти, всего им было исписано около 3500 листов. Не­которые рукописи хранятся в фондах Минусинского музея. Последние годы жизни он посвя­тил увековечиванию своего заве­щания, то есть изложению пер­вородной заповеди: «В поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из ко­торой ты взят». На двух или трех огромных курганных каменных плитах он несколько лет подряд высекал выдержки из своего со­чинения и наказы-изречения для будущих читателей.

Фрагмент завещания потомкам — «Памятник», — высеченный Т.М. Бондаревым (1896-1898) на плитах для собственной могилы

Плиты он огородил крепчайшей лист­венничной оградой, заранее вы­копал себе могилу, сделал гроб и посадил внутри ограды не­сколько тополей. У будущей мо­гилы он поставил стол с выдвиж­ным ящиком, в который завещал положить экземпляр своей руко­писи, чтобы ее могли читать все желающие.
Что же стало с бондаревским памятником и рукописями после его смерти 3 ноября 1898 года? Археолог Горощенко, проезжая в 1902 году мимо деревни, свиде­тельствовал: «одна или две пли­ты разбиты на несколько кусков; надписи кое-где замазаны гря­зью, небольшой деревянный стол с выдвижным ящиком, в ко­тором находились рукописи Бондарева, лежал в стороне без ножки, ящика и рукописей». Возможно, это было сделано по заданию полиции, а может руко­писью успел завладеть красно­ярский золотопромышленник и страстный собиратель печат­ных и рукописных раритетов Г.В. Юдин, создавший в Красно­ярске уникальное собрание книг и рукописей.

Фотография места погребения Т.М. Бондарева в с. Иудино

Не оставляли могилу Бонда­рева в покое и позднее. Старое кладбище после революции было ликвидировано, а плиты и камни со всех захоронений были разби­ты и увезены. Последнюю плиту с его надписями якобы уложили в фундамент строившейся в Иудине школы.
В июне 1940 года погребение было еще раз раскопано, теперь уже сотрудниками Минусинско­го музея. Никаких рукописей в гробу не нашли, зато обнару­жили обломки тех самых надмо­гильных камней, на которых ста­рик выбил свое завещание по­томству.
Во время вскрытия гроба один колхозник обратился к вхо­дившему в состав комиссии по­эту Ерошину: «А ты, товарищ, скажи там начальству, чтоб мо­гилу то огородили. А еще, если можно, село его именем назвали. Неладное прозвание у нас - Иудино». Осенью 1957 года колхоз­ники возбудили ходатайство о переименовании Иудина. В се­ле был поставлен памятник с надписью: «Тимофей Михайло­вич Бондарев (1820-1898). Писа­тель — борец за счастье кресть­янства Сибири, первый учитель крестьянских детей». Скульпту­ра вскоре растрескалась и ее уб­рали, постамент простоял еще несколько лет.
К 60-летию со дня смерти де­ревенского философа 13 сентяб­ря 1958 года село переименовали в Бондарево.
В середине 1980-х годов на пустыре поставили обелиск. На мраморной глыбе высечены слова «Здесь похоронен просве­титель Т.М. Бондарев (1820-1898)». Недавно в деревне уста­новлен новый памятник Т.М. Бондареву — трудолюбцу, сделавшему известной на весь свет глухую деревню в степной долине Абакана.

 

Титульный лист рукописи «Труд» - конспектированный перевод с французского языка В.К.

 

Книга краеведа Е.И. Владимирова «Т. М. Бондарев и Л. Н. Толстой» (1938) в 1939 году на международной выставке в Нью-Йорке была представлена в павильоне СССР среди других изданий

 

Книга А.П. Косованова «Тимофей Бондарев и Лев Толстой», 1958. Оба издания являются библиографической редкостью

 

Книга литературоведа А.А. Донскова «Лев Толстой и русские писатели-крестьяне: избранная переписка». Издана в 2007 году в Оттаве (Канада)


Т.М. Бондарев. 1896. Фотоснимок сделан археологом К. Горощснко

Бондарев Тимофей Михайлович - Бондарев, Тимофей Михайлович, - русский сектант-моралист, крестьянин Донской области, родился около 1820 г. 37-ми лет Бондарев был отдан помещиком в солдаты, служил на Кавказе, откуда, за переход в секту субботников или иудействующих, был сослан в Минусинский уезд Енисейской губернии. Подробности перехода Бондарева в секту иудействующих не известны, но до конца жизни он называл себя двумя именами: "по крещению" и "по обрезанию" - Давидом Абрамовым. В ссылке Бондарев написал сочинение "Торжество земледельца, или Трудолюбие и тунеядство". Главная мысль Бондарева состоит в том, что земледельческий "хлебный труд" должен быть признан основным религиозным законом жизни. Бондарев доказывал, что всякий человек должен считать обязательность физического труда, и в сознании этой обязательности должны быть воспитаны люди. Сочинение написано очень сильно; Бондарев обращается в нем как к богатым, так и к бедным, указывая на неправоту жизни первых и веря в возможность наступления торжества трудящегося люда. Сочинение Бондарева в 1885 г. было доставлено Л.Н. Толстому и произвело на него огромное впечатление. Толстой вошел с ним в переписку и не раз высказывал: "Двум русским мужикам, простым, чуть грамотным мужикам (Сютаеву и Бондареву), я обязан более, чем всем ученым и писателям вместе взятым" ("Сборник воспоминаний о Л.Н. Толстом" Пругавина , М., 1911).

Автограф письма Л.Н. Толстого Т.М. Бондареву от 11 сентября 1898 г.

При содействии Л. Толстого и Н. Златовратского сочинение Бондарева было напечатано в 1886 г. в ¦ 12 "Русского Дела", а в 1906 г. отдельной книгой издано фирмой "Посредник" с предисловием Л.Н. Толстого. Затем сочинение Бондарева с некоторыми сокращениями было переведено на французский язык и издано тоже с предисловием Л.Н. Толстого. Кроме этого основного трактата, Бондарев оставил после себя ряд других рукописей, в которых развиваются те же взгляды на жизнь; эти рукописи хранятся в библиотеке минусинского музея. Умер Бондарев в месте ссылки в начале текущего столетия, стариком за 80 лет. Кроме Толстого (в "Критико-биографическом Словаре" С.А. Венгерова ; т. V), о Бондареве писали Г.И. Успенский (в "Скучающей публике", "Трудами рук своих"); Н.К. Михайловский (в "Критических опытах"); И.П. Белоконский (в сборнике "На сибирские темы", СПб., 1905 г.; и в "Русских Ведомостях", 1910, ¦ 292, "Гр. Л.Н. Толстой и крестьянин Бондарев"); Сем. Фомин, "Л.Н. Толстой и крестьянин Бондарев" ("Современный мир", 1911, декабрь); профессор И. Малиновский , "Л.Н. Толстой и крестьянин Бондарев" ("Речь", 1912, ¦ 38).

На этом сайте : http://www.gazeta19.ru/node/1376 - много информации о Бондареве Т.М.

Источник: Сибирский крестьянин Тимофей Бондарев и граф Лев Толстой: Библиографический указатель./ Министерство культуры Республики Хакасия; ГУК РХ «Национальная библиотека им. Н.Г. Доможакова»: сост. Ю.К. Махно, М.А. Аева. – Абакан, 2010. – 79 с.

Данный библиографический указатель , созданный сотрудниками Национальной библиотеки им. Н.Г. Доможакова в 2010 году, является уникальным изданием, посвященным жизни и творчеству Тимофея Бондарева. В указателе представлены статьи Махно Ю.К. - доцента по кафедре методики преподавания истории, "Крестьянский философ", "Из истории села Бондарева", а так же "Летопись жизни и творчества Т.М. Бондарева и его взаимоотношений с Л.Н. Толстым", Список сочинений Т.М. Бондарева, как опубликованных, так и неопубликованных; библиографический список статей Л.Н. Толстого, посвященных Бондареву, список писем Л.Н. Толстого и Т.М. Бондарева; списки справочно-библиографической литературы о жизни и деятельности Т.М. Бондарева; списки архивных материалов.

ЛЕТОПИСЬ ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВА Т.М. БОНДАРЕВА И ЕГО ВЗАИМООТНОШЕНИЙ С Л.Н. ТОЛСТЫМ

3 (16) апреля 1820-3 (16) ноября 1898 - годы жизни Т.М. Бондарева

1820-1857 гг.
Первый период жизни. Крепостной раб

3 (16) апреля 1820 - родился Т.М. Бондарев, сын крепостного крестьянина Нижнечеркасского округа, области войска Донского в станице Михайловской (ныне хутор Михайловка Тацинского района, Ростовской области);

1820-1830 гг. - детство, обучение грамоте. Его первой книгой стал «Псалтырь», первым и единственным учителем был сельский дьячок;

Начало 40-х гг. - Бондарев во главе семьи. В 22 года он был главой семьи, которую составляли старики-родители, десятилетний брат, жена и малень­кий ребенок. В это время он знакомится с произведениями А.С. Пушкина, И.А. Кры­лова, А.Н. Радищева;

1857 г. - помещик Чернозубов-Янов отдает Т.М. Бондарева в возрасте 37 лет в солдаты, срок службы которой 25 лет.

1857- 1867 гг.
Второй период жизни. Солдатчина

1857 г. - начало службы в 26-м Кубанском полку на Северном Кавказе в станице Усть-Лабинской. Был полковым священником (дьяконом);

Середина 60-х гг. - перешел из христианства в секту субботников, которые придерживались иудейского вероисповедания. Совершил обряд обрезания и принял еврейское имя и отчество;

1865 г. - за отказ от православной веры заключен в Усть-Лабинскую тюрьму;

1867 г. - по приговору военно-судебной комиссии был сослан в Сибирь, о чем имеется запись в кни­ге Бейского волостного правления о ссыльно­поселенцах.

Тараненко П.И. Портрет Т.М. Бондарева, холст, масло. 56 х 80. МРКМ

1867 - 1898 гг.
Третий период жизни. Ссылка

1867 г. - сослан на поселение в деревню Иудина Шушенской волости, Минусинского уезда Енисейской губернии (ныне с. Бондарево Бейского района Республики Хакасия), где проживали крестьяне-сектанты: субботники и молокане;

1867- 1881 гг. - обустройство жизни на новом месте;

1868 - 1898 гг. - учитель крестьянских детей;

1874 г. - начало работы над рукописью сочинения;

1874 - 1883 гг. - создание первого варианта рукописи «Торже­ство земледельца, или Трудолюбие и тунеяд­ство»;

1877 г. - самовольно покинул деревню Иудина, о чем имеется запись в делах Бейского волостного правления о ссыльно-поселенцах;

1883 г. - первое прошение на имя центральной власти. Т.М. Бондарев передает свою рукопись ми­нистру Внутренних дел, приложив свое про­шение с просьбой ознакомиться с сочинени­ем и опубликовать его;

1884 г. - ожидание «звездного часа» - вызова к царю; первые отклики на сочинение Т.М. Бондарева в местной и центральной печати; посещение Минусинского музея, знакомство с основателем музея Н.М. Мартьяновым и ссыльными народниками 70-х гг.: А.И. Иванчиным-Писаревым, B.C. Лебедевым, В.И. Жебуневым и др.; второе прошение на имя министра Внутренних дел и царя. Т.М. Бондарев ожидает, что его ско­ро вызовут в Москву, так как предлагал рецепт спасения человечества от нищеты и голода; поездка писателя-народника И.П. Белоконского в деревню Иудина, его беседы с кресть­янским мыслителем;

Аткнин Г.А. Портрет Т.М. Бондарева, 1957, Вышивка на коричневом крепдешине  Багетная рама. Абакан. ХНКМ

Ноябрь 1884 г. - из статьи Г.И. Успенского «Трудами рук своих» в № 11 «Русской мысли»; Л.Н. Толстой узнает о сочинении жившего в Сибири Т.М. Бондарева «Трудолюбие и тунеядство, или Торжество земледельца»;

Июль 1885 г. - Л.Н. Толстой получил из Минусинска от политического ссыльного B.C. Лебедева рукопись крестьянина Т.М. Бондарева «Трудолюбие и тунеядство, или Торжество земледельца»; восторженный отзыв Л.Н. Толстого о сочине­нии Т.М. Бондарева «Трудолюбие и тунеядст­во, или Торжество земледельца» в письме к Л.Д. Урусову. Л.Н. Толстой уведомляет B.C. Лебедева о получении рукописи Т.М. Бон­дарева. Рукопись произвела на него «большое впечатление» и будет иметь «большое влияние» на его работы. «Все это как будто знако­мо, но никогда не было так просто и ясно вы­ражено». Толстой просит сообщить ему под­робности о Бондареве, его семейном положе­нии, религиозных убеждениях, образе жизни; первое письмо Л.Н. Толстого к Т.М. Бондаре­ву после прочтения рукописи «Трудолюбие и тунеядство, или Торжество земледельца». Толстой пишет, что статья Бондарева была ему в «большую пользу и радость»; она обли­чит неправду людей»;

1885-1898 гг. - переписка Л.Н. Толстого с Т.М. Бондаревым. Всего известно о шестнадцати письмах, адре­сованных Толстым Бондареву, из них текст четырех писем неизвестен;

Конец 80-х - начало 90-х гг. - письма Т.М. Бондарева Г.И. Успенскому. Известно два письма Бондарева к писателю-народнику, которые хранятся в РГАЛИ. Писем Успенского к Бондареву не обнаружено.

1886 г. - первая попытка Л.Н. Толстого опубликовать сочинение Т.М. Бондарева в журнале «Русское богатство». Редактор Л.Е. Оболенский уве­домляет, что статью Т.М. Бондарева [«Трудо­любие и тунеядство, или Торжество земле­дельца»] под измененным для цензуры загла­вием «О нравственном значении земледельче­ского труда» «не пропустили окончательно»;

Май 1886 г. - Л.Н. Толстой пишет предисловие к статье Т.М. Бондарева «Трудолюбие и тунеядство, или Торжество земледельца»;

Январь 1888 г. - вторая попытка Л.Н. Толстого опубликовать сочинение Т.М. Бондарева в журнале «Русская старина». Цензурное запрещение в № 2 «Рус­ской старины» сочинения Т.М. Бондарева «Трудолюбие и тунеядство, или Торжество земледельца» с предисловием Л.Н. Толстого;

Март 1888 г. - первая публикация сочинения Т.М. Бондарева «Трудолюбие и тунеядство, или Торжество земледельца» с предисловием Л.Н. Толстого в еженедельнике «Русское дело», но номера газеты были конфискованы;

1890 г. -в Париже издано сочинение Т.М. Бондарева «Трудолюбие и тунеядство, или Торжество земледельца» с предисловием Л.Н. Толстого на французском языке;

Март 1893 г. - через Минусинского окружного исправника Т.М. Бондарев посылает рукопись своего со­чинения Енисейскому губернатору Л.К. Теляковскому;

2 апреля 1895 г. - Л.Н. Толстой пишет статью о Т.М. Бондареве для «Критико-биографического словаря русских писателей» С.А. Венгерова;

Октябрь 1895 г. - через Минусинского окружного исправника Т.М. Бондарев подает губернатору Л.К. Теляковскому прошение об открытии в деревне Иудина и повсеместно по Енисейской губер­нии общественной торговли. Ходатайство ос­тавлено без последствий;

Январь 1896 г. - Бондарев, неудовлетворенный отказом, пишет губернатору письмо, в котором поясняет: «Цель моего ходатайства - облегчить населе­ние от нищенства...»;

Декабрь 1897 г. - выход V тома «Критико-биографического словаря русских писателей», составленного С.А. Венгеровым, со статьей Л.Н. Толстого о Т.М. Бондареве;

1896-1898 гг. - Т.М. Бондарев готовит «Памятник» - завеща­ние на предполагаемой могиле «Прощайте, читатель, я к вам не прийду, а вы ко мне прийдете»;

3 (6) ноября 1898 г. - смерть и похороны Т.М. Бондарева.

 Библиотека в селе Бондарево

События после смерти крестьянского философа, связанные с его именем

Декабрь 1898 г - в письме к сыну Т.М. Бондарева Даниилу Тимофеевичу Л.Н. Толстой благодарит за «сообщение очень печальное» - о смерти его отца, «человека очень замечательного и оста­вившего после себя значительное сочинение»;

1906 г. -сочинение Т.М. Бондарева «Трудолюбие и тунеядство, или Торжество земледельца» опубликовано в России;

19 марта 1906 г. - в дневнике Л.Н. Толстого мы находим последнюю запись о Т.М. Бондареве: «Главная ошибка при устройстве человеческих об­ществ, и такая, которая устраняет возмож­ность какого-нибудь разумного устройства жизни, - та, что люди хотят устроить обще­ство без земледельческой жизни или при та­ком устройстве, при котором земледельче­ская жизнь - только одна самая ничтожная форма жизни. Как прав Бондарев!»;

Ноябрь 1928 г. - в день тридцатилетней годовщины со дня смерти Т.М. Бондарева группа учителей и крестьян Аскизского, Бейского и Таштыпско-го районов провели митинг у могилы кресть­янского философа;

1930-1935 гг. - в годы коллективизации сельского хозяйства прямые наследники Т.М. Бондарева подверг­лись раскулачиванию и были выселены из села;

1932 г. - могила Т.М. Бондарева подверглась разрушению, могильные плиты были взяты под фун­дамент строящейся школы;

1937 гг. - внук Т.М. Бондарева А.И. Борисов расстрелян «за участие в контрреволюционной организа­ции», в 1956 г. реабилитирован;

1938 г. - к 40-летию со дня смерти Т.М. Бондарева вышла книга краеведа Е.И. Владимирова «Т.М. Бондарев и Л.Н. Толстой». Книга содер­жит документальные и иллюстративные мате­риалы. В 1939 году на международной выстав­ке в Нью-Йорке издание было представлено в павильоне СССР среди других изданий;

16 июня 1940 г. - повторное вскрытие могилы Т.М. Бондарева сотрудниками Минусинского музея с целью обнаружения рукописей Т.М. Бондарева. В комиссию кроме сотрудников музея вошли: поэт И. Ерошин, краевед Е. Владимиров, археолог В. Левашова, писатель А. Шадрин;

1957 г. - на месте бывшей усадьбы Бондаревых поставлен на кирпичном постаменте гипсовый бюст с надписью «Тимофей Михайлович Бондарев (1820-1898), писатель-борец за сча­стье бедняцкого крестьянства Сибири»;

14 июля 1958 г. - с. Иудино переименовано в с. Бондарево;

1985 г. - установлен памятник-надгробие крестьянскому философу в с. Бондарево;

Октябрь 2005 г. - в с. Бондарево открыт памятник Т.М. Бондареву (три мраморные стелы);

6 августа 2008 г. - бондаревцы отметили 50-летие со дня переименования с. Иудино в с. Бондарево;

23-24 сентября 2008 г. - в Национальной библиотеке им. Н.Г. Доможакова РХ состоялась межрегиональная научно-практическая конференция «Лев Толстой и сибирский философ правдолюбец Т.М. Бон­дарев», в которой приняли участие краеведы и историки из Красноярска, Омска, Тулы.

В Сибири Бондарев Т.М. прожил более 50 лет, занимаясь сельскохозяйственным трудом.
Каменные книги Бондарева Т.М.

Источник: Сысолятин Г. Тысячелистник: Стихи, поэма./ Геннадий Сысолятин. - Красноярск: Красноярское книжное издательство, 1984. - 112 с. - с.62-108
Геннадий Сысолятин — автор книг «Первое слово», «Под звуки чатхана», «Партизаны», «Зимородок», «Саян-камень», переводчик первого хакасского романа Н. Доможакова «В далеком аале» (1968). Книга переводов шорских легенд «Волосяная струна» удостоена диплома 1-й степени Международной книжной выставки 1975 года. Поэму "Утеклец" он посвятил народному философу, великому труженику Тимофею Бондареву.

 Утеклец

ПОЭМА

«Земля не вам, белоручкам, а нам, в трудах погруженным, принадлежит...» (Тимофей Бондарев. «Трудолюбие и тунеядство или торжество земледельца»).

«Я в вас нашел сильного помощника в своем деле. Надеюсь, что и вы найдете во мне помощником. Дело наше одно». (Лев Толстой. Письмо к Тимофею Бондареву от 26 марта 1886 года).

«...крестьянство, стремясь к новым формам общежития, относилось очень бессознательно, патриархально, по-юродивому, к тому, каково должно быть это общежитие, какой борьбой надо завоевать себе свободу, какие руководители могут быть у него в этой борьбе... Большая часть крестьянства плакала и молилась, резонерствовала и мечтала, писала прошения и посылала «ходателей»,— совсем в духе Льва Николаевича Толстого!..» (В. И. Ленин. «Лев Толстой, как зеркало русской революции»).

1

Звенящим стальным зубилом

Он рубит звенящий камень.

К зернистой плите высокой,

Приставленной косо к сеням

Избы, он подносит остро

Заточенное зубило,

С размаху бьет молотком.

Летит, как опилки, крошка

Коричневая. Осыпан

Той крошкой весь низ плиты,

Осыпана и земля...

Из-под острия зубила,

Что гонит и гонит крошку,

Выходят зарубки в камне:

И прямо, и поперек,

И косо они ложатся.

Рождаются из них буквы

И складываются в слова,

А дальше приходят строчки,

А дальше приходят фразы...

Он строчками всю плиту —

От верха ее до низа —

Намерен покрыть. Потом

К плите перейдет другой.

Но долгая это песня —

Песчаник так неподатлив!

Пока что за целый год

Лишь верхняя часть плиты

Испещрена словами...

Теперь-то он достает

До строчки очередной

С земли, а в начале самом

Чурбан подставлял высокий

И на него вставал,

Хотя за свой рост когда-то

Зачислен был в гренадеры...

Такая это плита!..

Теперь он приноровился

И к камню, и к инструменту,

И за день за световой

Два слова вырубить может,

А за неделю — фразу

Не длинную... Эту фразу

Он держит в уме все время,

Пока не поставит точку

Коротким одним ударом.

На длинную фразу тратит

Он две или три недели,

Бывает, что и четыре.

Случаются перерывы

В работе его; она

Семью не поит, не кормит:

Не по заказу рубит

Он камень стальным зубилом —

По собственному хотенью...

Весной он зубило прячет —

На пахоту в поле едет,

И летом — на сенокос.

А осень подходит — надо

На жатву и молотьбу...

Крестьянин ведь, и крестьянским

Он хлебом обязан жить!

Но каждый раз, как теперь,

Лишь только горячка схлынет

Работ полевых — он тут,

Возле плиты, и снова

Долбит и долбит ее...

 

Октябрь на дворе холодный,

Сибирь, ведь... А он легонько

Одет — в зипун-однорядку,

Не греющий. Рукава

Широкие, полы — тоже

Вразлет, да еще протерся

И порыжел зипун.

И шляпа, что сам из шерсти

Катал, отгибал поля,

Как валенкам голенища

Порой отгибают, стала

От носки такой же ветхой.

Опорки на босу ногу —

Головки былых сапог —

Не по сезону обувь...

Но что ему холод, если

Душа его вся горит!

Работа еще согрела —

Сегодня он намахался,

Сегодня он натоптался,

Примериваясь к плите...

Поставил чурбан сосновый

Устойчивее, и сел,

И шляпу от лба на самый

Затылок рывком подвинул,

Чтоб голову остудить.

А голова — седая,

Но волос — не как куделя

Льняная, а как «мороз»,

Который кладут по жести

Шкатулочной мастера...

К плите в письменах лицо

Он поднял. Лицо как в рамке

Из черни и серебра —

Срослись его бакенбарды

С окладистой бородой,

Образовали рамку...

Подстрижена борода,

И это — не по-чалдонски...

Глядят из морозной рамки

Глаза, молодым под стать.

Такие перебегают

В них светы!.. Глаза читают,

Что вырублено на камне.

А вырублено: «...Все это

пишу я не современным

мне жителям, а тем будущим,

которые после смерти

моей через 200 лет

родятся...» — вот что он высек!

Перечитал — довольны

Глаза, только лоб наморщен.

Лоб мудр и печален. В нем

Одна какая-то дума

Главенствует над другими,

Гася случайную радость.

О чем она? Не о том ли,

Что смысла в его работе

Над камнем, злой и упрямой,

Семья родная не видит,—

Что ни жена-старуха,

Ни сын со своей молодкой

Не могут перенести

И вида этой плиты?

Стараются не глядеть

На каменную скрижаль,

Стараются не читать:

А что он тут высекает?

Последней считают блажью

Задумку его, труд долгий,

Которые ни горбушки

Ржаной, ни полушки медной

Семье не дадут... А сколько

Насмешливых пересудов

Не только в своей деревне,

Но в волости, да, пожалуй,

И в городе Минусинске!..

И каждый, кто мимоездом

В Иудино завернет,

Расспрашивает:—А этот

Старик-то,— и пальцем крутит

Возле виска,— все рубит

Свой камень?—

 — Да-да, все рубит,—

Соседушки отвечают.

А то еще и ведут

Приезжего, чтобы сам

Увидел и убедился...

 

— Тьфу!— плюнул старик и встал

С чурбана, и обернулся

К забору, шорох услышав.

Ну так и есть — над забором

И впрямь голова и плечи

Торчат... Он им сделал знак —

Зайдите в ограду. Но

Отпрянули голова

И плечи. И — ходу, ходу...

Махнул он рукой им вслед.

Потом, поглядев на избу

Свою, еще раз махнул.

Схватив с земли инструменты,

Направился вновь к плите...

 

Он родом нездешний — дальний,

Российский. Из крепостных.

Родился в год, когда Пушкин

Был сослан в первую ссылку.

А в год, когда пал поэт,

Сраженный рукой Дантеса,

Семнадцать Тимохе было —

Так звали в родной деревне:

Тимоха Михайлов... После,

Когда угодил в солдаты,

Стал Бондаревым писаться

И зваться... В семнадцать лет

Он пушкинский стих «Деревня»,

Незнамо кем занесенный

В селение крепостное,

Прочел, загорелся сердцем...

Печати тот стих не знал,

Был списанным от руки.

Как ценность, его Тимоха

Берег и порой читал

Своим крепостным друзьям

Неграмотным... Видел, как

Они кулаки сжимали

И как мадежи по лицам

Их шли, когда стих звенел,

Помещика обличая...

Был сызмальства грамотеем

Тимоха... Его учил

«Азам» да «букам» дьячок.

Прилежен был ученик,

Способен, упорен; скоро

От азбуки перешел

К церковному «Часослову»,

К псалмам Давида-царя

И толстым «Четьям-минеям»

О житиях святых...

Готовил дьячок замену

Себе — по его не вышло.

К другим потянулся книжкам

Тимоха — к тем, что занес

Из города коробейник;

Гражданскими были эти

Две книжицы, в них нашел

С десяток басен Крылова

И пушкинских восемь строк —

О птичке, что из неволи

Поэт выпускал весной...

Тимоха выучил «Птичку»,

Дьячку прочитал, и тот

Одобрил: «Зело как складно

И, главнее, есть про бога!..»

Отцу прочитал — отец

С помещичьего покоса

Усталый пришел домой,

В заботах — своей корове

Клочка не скосил травы,

Ведь барин не отпускает:

Сначала сделай ему,

Тогда уж с богом ступай

Косить для себя — в кустах,

На кочках, на взлобках лысых;

Возьмешь там не сено — шиш!

И жди еще затяжного

Ненастья... Отец молчит,

Как будто он и не слышал

Тимохиного стишка.

Обидно парнишке это,

И хочет он убежать.

— Постой-ка,—отец роняет,

Очнувшись от своих дум,—

Скажи еще раз— как там

Про птичкину-то свободу?..—

Тимоха опять читает,

И видит — глаза отца

Теплы и грустны... Таким

Его на всю жизнь запомнил...

 

Вздохнул Тимофей, о камень

Плечом опершись: «Отец!

Тебе ведь в ту пору было

Не более тридцати,

Мне — восемь... Теперь мой сын

Данило — в твоих летах...

А мне самому — восьмой

Десяток. И если б верил

В бессмертье своей души,

Я так бы тебе сказал:

«Отец, мы свидимся скоро...»

Увы! Чего не бывало,

Тому не бывать... Всё враки

Поповские, всё дурман...

Когда одурманен разум,

Тогда человек покорен

Злой силе, что объявила

Себя его господином...

Я вытравил из себя

Остатки того дурмана —

Очистилась голова...

Бессмертия нет, отец,

Награды на небе нет...

Теперь от твоей могилки

И материной навряд

Остались хоть бугорки

На кладбище, у слиянья

Двух речек новочеркасских —

Зовут их Гнилой и Быстрой,-

Чьи воды в Донец уходят...

Там родина моя, там

С тобою — и дед, и прадед,

И пращур, все — крепостные...

Мучитель, который ездил

Верхом на тебе и в рот

Закладывал удила,—

Помещик наш Чернозубов,

Схоронен отдельно — в склепе

Фамильном... И он два века

Не прожил... Но ты работал,

А он — пожинал плоды

Труда твоего... Я сам,

Как ты, половину жизни

На барина спину гнул.

То был другой Чернозубов,

Будь проклято это племя!

Я лет с десяти пошел

На барское поле, взялся

Ручонками за чапиги

Большого стального плуга;

С тех пор почти тридцать лет

Из рук их не выпускал...»

 

— Вечерять иди! Оглох?..—

Кричит из дверей старуха.

И нить потерял он мысли

Своей и пошел в избушку...

 2

День кончился. Ночь пришла.

В избушке семья уснула,

Но Бондареву не спится —

Сегодня ему полати

Привычные так жестки,

Что он не лежит спокойно —

Ворочается, и думы

Додумывает дневные...

Забудется ненадолго —

Приснится не сон, а явь

Всё та же... И вот сейчас

Себя Тимофей увидел,

Как будто со стороны...

 

... В купеческом Минусинске

Старик появился строгий,

Высокий старик, глазастый,

И волосы — серебро.

А смотрит по-молодому,

Пружинисто ставит ноги,

Что в крепкие вбиты бродни;

Идет по-солдатски прям.

К купцам не заходит в лавки,

К попам не заходит в церкви,

Трактир за версту обходит.

И шапки ни перед кем

На улице не ломает.

Из жителей минусинских

Глубокий поклон отвесил

Мартьянову одному...1 (Николай Михайлович Мартьянов (1844—1904)— основатель всемирно известного Минусинского краеведческого музей (1877) —из разночинцев, ученый-ботаник. Движимый идеей создания музея, работал провизором в аптеке минусинского врача А.В. Малинина. После постройки здания и размещения в нем коллекций всецело отдался организаторской и научной работе в музее, к которой привлек ссыльных социал-демократов. В музее бывал и получал в нем книги В.И. Ленин, отбывавший царскую ссылку в с. Шушенском).

Мартьяновского музея

В губернии кто не знает!

Мартьянова кто не знает!

Ученый, а прост с людьми...

— С великой нуждой приехал
К тебе, Николай Михайлович,—
В конторке музея тесной
Старик ему говорит.—

По знакомству откроюсь:

Снабдил бы меня ты картой —

Подробной российской картой,

Чтоб смог я по ней наметить

Дорогу за тыщи верст...

 - А сколько их, тыщ?

 - Четыре —
Отсюда, от Енисея.

 - Куда ж — на восток, на запад?

 - На запад...

 - Ну-с, хорошо.—
Приносит Мартьянов карту.

 - Вот эта не подойдет ли?—
Старик без очков читает
Названия городов.

— А сёла-то... Где тут сёла?

Должно вблизи Минусинска

Иудино быть, а — нету.

И там, близ кружочка Тулы,

Нет Ясной Поляны графа

Толстого...—

Мартьянов слышит —

Не верит своим ушам.

— Вы что, Тимофей Михайлович,

Не в Ясную ли Поляну?

 - Туда…

 - Так зачем Вам карта?
Вам нужен Московский тракт.

А лучше бы подождали,

Пока проведут «чугунку»,

Урал ведь перевалила —

Дойдет и до наших мест...

 - Покудова встанет солнце,
Роса может очи выесть,—
Ответил старик со вздохом.—
Нет, двинусь через тайгу... -

 - Да что ж вы боитесь тракта?

 - А как его не бояться?
Я — сосланный поселенец,
Мне прав не дано на выезд.

 - Простите, забыл о том...

 - А как я стал поселенцем,
Я вам расскажу — хотите
Послушать?.. Я был за дерзость
Помещику сдан в солдаты.

А дерзость была такая:

Однажды иду я с поля

Помещичьего, в руке

Бутылку с водой несу...

Забыл эту воду вылить,

Когда заспешил домой...

Дошло это до меня,

 И мысленно посмеялся

Я сам над собой: «Каким

Рассеянным стал!..»—и тут же

Бутылку перевернул

Вверх донышком. Сам шагаю,

Вода из бутылки льется...

Случилось это, когда

С хороминой поравнялся

Помещичьей... Чернозубов

Увидел меня в окно

И створку толкнул и крикнул:

«А ну, подойди сюда!»

И я подхожу, не чуя

Беды надо мной. И вдруг

Увидел его глаза —

Они из орбит готовы

Повылезть, налиты кровью,

И бешенство в них, и страх:

«Ты что это тут колдуешь —

Льешь воду? Какую порчу

Мне чарами насылаешь?»

— «Помилуйте,— отвечаю,—

Какое в том чародейство,

Что я опростал бутылку»?—

«Такое... Другого места

Для этого ведь не выбрал...»

Тут понял я, что пропал.

Давно уже Чернозубов,

Считая меня смутьяном,

Лишь случая ждал, чтоб сдать

В рекруты меня... И случай

Теперь ему подвернулся...

Закрыл я лицо руками,

От горя себя не помня:

«Что будет с моей женой

И тройнею ребятишек,

И с тем, что вот-вот родится?

Ведь в тягостях вновь жена...

Что будет со мной самим?

Не молод, и не вернусь

Домой, ведь не малый срок

В солдатчине ожидает,

А все двадцать пять годов...»—

Отчаянье накатило.

И вдруг изнутри волна

Во мне наросла. И руки

Я отнял от глаз моих,

Помещику говорю:

«Стыдитесь! Вы в колдовство

Поверили, а еще

Считаетесь просвещенным»...

«Что? Барину своему

Ты смеешь перечить, раб?» —

И он попытался стэком

Достать меня. И тогда

Я громко ему прочел

Все строчки о барстве диком

Из пушкинского стиха...

 

Мартьянову Тимофей

Потом рассказал о службе

В Кубанском двадцать шестом

Полку... Почти десять лет

Носил он солдатский ранец

И думами о семье

Оставленной изводился.

Пришел манифест царя

О воле, а он все служит,

И всё у него — муштра,

Всё — струнка и всё — команда...

Винтовка одно плечо

Натерла, другое — скатка.

В Армении, на турецкой

Границе, стоял их полк.

Вторженьем грозили турки.

Был в деле — башибузуков

Что лезли из-за границы,

Громил... Получил медаль

«За храбрость»... Когда же полк

На родину отвели,

Придумал, как поступить,

Чтоб стать хлебопашцем снова...

 — Однажды я отказался

Стоять полковой молебен.

«Афей»? (Афей — безбожник).

«Не афей — субботник, (Субботник — сектант иудейского толка)

Обряд по всей форме принял»,—

Фельдфебелю отвечал.

«Давно?— подлетает ротный,—

А ну, долой униформу,

Кажи, что с собой наделал...»

И вот, под арестом я,

И вот — под; судом...

Но ждал я,

Как праздника, дня суда.

Я знал — не посмеют судьи

Меня за откол в сектанты

К шпицрутенам присудить —

Не первый я это делал.

Я стал православной вере

Изменник, но не афей.

Шпицрутены полагались

Афею за бунт прямой...

Мне ссылка казалась волей,

И вот я ее добился,

Иначе пропал бы. Мне

Ведь было под пятьдесят...

Медаль мою отобрали,

А самого — сюда,

На вечное поселенье,

В Иудино, где сектанты —

Субботники обитают.

До кучи к ним, значит... Власти

Мне вытребовали жену

И младшенького сынишку...

На родину мне нельзя

Вернуться, и не хочу.

Становится тошно сердцу,

Как вспомнится Чернозубов,

Помещик... А здесь, в Сибири,

Помещиков не бывало.

«Трудись, как душа велит,

На пашне — сперва я думал.

Потом пригляделся: ходит

Деревней кулак-хозяин...

В Иудино — молокане,

Другая такая секта,

Прибрали луга и пашни,

Большущий у них доход...

А я двадцать лет одними

Лишь думами богатею —

Они о земле и хлебе.

И столько их в голове,

Что, чувствую, она пухнет.

Уж я — на бумагу их,

Бумага не умещает.

В трактат мой о тунеядстве

Вложил их... Да вы ж читали!..

 - Хотите теперь к Толстому?
Я знаю, вы в переписке...
Зовет он вас или сами
Надумали?— старику
Напомнил Мартьянов.

 - Сам!

Сам ехать к нему надумал.

Мне надобно близ Толстого

В своем утвердиться деле:

Держать карандаш не просто,

И честно писать не просто...

Мне б душу пред ним открыть!..

— Да вы же ему открылись
Своим сочиненьем смелым.
Читал сочиненье ваше,

И знаю, что говорю.

— Открылся-то, я заочно,

А хочется самолично,—

Вздыхает старик. И просит:

 — Так ежели нету карты

Подробнее, то чертежик

Мне нужен с тропы хакасской,

Что в древнюю Русь вела,

Рассказывал ты мне как-то

Про эту тропу сквозную,

Что видела караваны

Бухарцев да кыпчаков...

 - Рассказывал. Да годится ль
Вам этот средневековый
Маршрут по тайге дремучей?
Давно заросла тропа.

 - Годится, годится, паря!
Ведь древнее орошенье,

Что ты показал — сгодилось!—

Глазами старик блеснул.

 - Вот новость — приятно слышать.

 - Да как же! Мы всей деревней,
Понятно, кто победнее —
Искали канавы те.

Нашли близ речушки Coca,

Вблизи Кандырлы-речушки,

Расчистили, раскопали,

И к пашням пошла вода,

И пашни те урожайны...

За то на меня косятся

Богатые молокане —

Отбил я у них доход...

 - Себе?

 - Не себе, а миру
Бедняцкому... Сам-то я

Всё в той же живу избушке,

На том же чурбане ем...

Я мыслью обогатился —

Одной неотвязной мыслью,

Которую днем и ночью

Век буду свой повторять:

«Кто трудится в хлебном деле,

В России добра не видит,

В гражданских и богословских

Писаньях не ободрен...»

 

Спи, труженик! И во сне

Тверди свои строки. Их

Вписал ты в трактат свой гневный

Пером еще... Повторишь

Их молотом и зубилом,

На камень перенеся,—

Теперь уже в обращении

К потомкам... Один из них,

Читавший твои труды,

Искавший твои следы,

Досказывает сейчас —

Что было после того,

О чем твой напомнил сон...

 3

А было после того...

 

Вернувшись из Минусинска

Домой, Тимофей в ограде,

На сломанных старых дрогах,

Уздечку иглой цыганской

Для мерина Сивки шьет.

Готова почти уздечка,

Осталось прошить налобник.

Давно бы работу кончил,

Коль не было б дум- помех.

Старуха еще мешает:

Корову она, Пестряну,

Назавтра к пастьбе готовит,

Ведь завтра — Егорьев день,

Пастушеский праздник; стадо

На выпас пойдет, на травку...

Очесывает Пестряну

Старуха со всех сторон.

Сопливый внучок у бабки

Очёски той шерсти просит

На мячик. Ему старуха:

«Чичас, чичас»,— говорит.

«Сейчас, сейчас, я скажу ей,

Что завтра мне не на пашню

Из дому лежит дорога.

Другого конца дороги

Отселева не видать...

Да нет, не скажу. То будет

Последняя глупость. Сколько

Молчал, потом враз открылся...

Скандалить начнет жена,

Потом голосить. Соседям

Пожалуется, и каждый

Диканиться и смеяться

Начнет над моей бедой.

Ведь это беда, что тянет

Из дому меня в безвестье —

Не надо дороги торной

И крыши над головой...

И это бы всё — пустое,

Да страсть любопытны люди.

Заявятся сами — точно!—

И старосту приведут...

Нет, нет, не скажу старухе,

Семье моей всей — ни слова.

Пусть хватятся, как уеду,

Меня уже не догнать...»

 

Он выехал до рассвета

Егорьева дня, до дудки

Пастушеской, и ни слова

Старухе не проронил...

На Сивке — узда-обнова.

А сам — в зипуне бывалом;

Старухой из домотканой

Материи шит зипун.

В нем нить одна — шерстяная,

Другая нить — портяная.

«Зипун»— говорят в России,

«Пониток»— зовет чалдон.

Одежде износу нету,

Одежда «семисезонна»,

Легка, не особо греет,

Как раз она по весне...

Охлюпкой старик поехал —

Седла не припас заране,

Потник лишь набросил толстый,

Чтоб Сивкин смягчить хребет.

Болтаются ноги в броднях,

Иначе сказать — бахилах,

И пахнет от бродней дегтем,

И в дегте у Сивки шерсть:

Он пятками Сивку лупит,

Все больше его пятнает —

Ох, надо уехать дальше,

Пока не хватились там...

 

В Маткечике — переправа:

Паром по канату ходит.

Две лошади привод крутят,

Подтягивают канат...

Скрипучий паром — в тумане,

Паромщик-хакас — в тумане.

 — Изен! — кричит Тимофею, (Изен! — здравствуй! (хакасск.).

Не спрашивает — куда?

Не спрашивай, перевозчик

И после, когда причалишь.

Я сам-то себе не верю,

Тебя обмануть боюсь...

Прощай, Абакан певучий,

Тебя окаймила зелень,

И звонкие птичьи хоры

Гремят из кудрявых крон.

Но мне не до птичьих трелей,

Но мне не до блеска утра,—

Свое лишь я слышу сердце —

Горячечный стук его...

Куда это я пустился

Тропою сагаев древних,

Украдкой село покинув,

Покинув семью и дом?

Сосед вон загонку пашет,

А я свою пашню бросил

И плуг с бороною бросил

Еще и коня увел...

Дал повод я для упреков,

Дал пищу я злоязычью,

Мишенью стал для насмешек:

«Кто Бондарев? Утеклец, (Утеклец — от слова «утёк»).

Писака, а не крестьянин.

Громить тунеядство взялся,

Кишка оказалась тонкой»—

Вот как там заговорят!

«Хвалилась синица море

Зажечь...»— отнесут ко мне, ведь».—

Подумал старик, и жалость

Такая к нему пришла,

Что впору хоть возвращайся...

Вдруг Сивко тряхнул так резко,

Что чуть не слетел седок.

Конь стрепета испугался,

Что выскочил из «пикульки»—

Из ирисов диких здешних.

Должно, зазевался стрепет —

Вон как наддает в степи!..

Пропала у Тимофея

Тоска, что щемила душу,

И дума пришла другая —

О том, что он все же прав.

«...Кричу во весь голос людям,

Не слышат, завесив уши

Тем золотом — тем презренным

Металлом, что все купил...

В пустыне глас вопиющий

Я был до толстовских писем,

Кричал бы весь век — что толку,

Хоть рядом народу тьма...

Царю и псарю пытался

Той рукописью заветной

Свою доказать я правду,

Что хлеб — всему голова.

Чтоб не был в пренебреженьи

Крестьянин — страны кормилец,

И честь чтоб не по заслугам

Не требовал класс господ.—

Так я написал в трактате

Моем — не чернилом черным,

А красной мужицкой кровью...

Две копии снял потом;

Одну в Петербург отправил —

Царю во дворец, и это

Ошибкой моею было.

Молчит и поныне царь...

Другую послал Толстому,

Которому анафему

Все церкви сейчас поют.

И то озареньем было —

Зажегся трактатом граф!..

Не граф он — мужик посконный;

Душа мужика мятется,

Бунтует в нем и страдает.

Он мне — будто брат родной.

Мужицкое сочиненье

Печатать благословляет,

К нему предисловье пишет

И мне ободренье шлет...

Могучий российский гений!

Ну как мне сидеть тут дома?

Ты духа магнитом мощным

Притягиваешь меня...»

 

И ехал он, как лунатик,

Пять суток землей хакасской,

 А после землею шорской,

Где город Кузнецк стоит.

Не видел таежных дебрей,

Не видел речных разливов,

Подоблачных троп не видел,

Где конь его проходил.

И нехотя пил и ел он,

И нехотя спал на травах,

Глазами был там, где горы

И небо слились в одно...

 

Под городом под Кузнецком

Слез с вершны, достал из торбы

Витое — с узлищем — путо

И спутал коня:—Кормись!—

И ботало на бечевке

Повесил ему на шею,

Чтоб издали слышно было,

Где сивый пасется конь.

И в город вошел неспешно,

Направясь к большому дому,

Обитому гладким тесом.

Понравился чем-то дом...

И он человека с бляхой,

Что нес при воротах службу,

Спросил, а нельзя ли в доме

Постой ему на ночь снять?

 - А ты поднеси косушку.

 - Ну что же, видать, придется...
Он дворнику штоф поднес.

И дворник ему на доме

Табличку из меди кажет:

«Здесь жил Ф.М. Достоевский»,—

Читает вслух Тимофей.

Великое изумленье

Нашло на него. Наверно,

Судьба к нему благосклонна,

Коль сразу его ведет

К классикам... Он в восторге

Внезапно разговорился,

И дворнику-прохиндею

Сам автором назвался.

— Святым святое и снится,—
Заметил ехидно дворник.
Ехидства гость не расслышал —
Он радость переживал.
Трактат пресловутый вспомнив,
Цитатами громко сыпал.
Имеющий уши слушал,

Что надо — мотал на ус...

Назавтра все тот же дворник

Шагал за ним, как приклеен,

Когда он проведал Сивку.

А как попроведал Сивку —

В полицию потащил.

В полиции «вид» спросили

На жительство. Удивились,

Что нету с собою «вида».

 - Какие при вас бумаги?

 - Вот письма, за голенищем.

 - Чьи письма?

 - Толстого, графа...

 - Придется вас задержать.
Пройдемте. До выяснения...—
Прошел. В каталажке ночью
Голодных клопов кормил.

А утром конвой казачий

Его посадил на Сивку

И вывез с земли Кузнецкой

Опять в Минусинский край...

 4

Вновь Бондарева я вижу

В работе над письменами,

А на дворе —зима. Которая?

Может, та, Что следовала за днями

Того октября, который

Начало всей были дал.

А может, зима другая,

Пришедшая много позже...

Да мы на плиту посмотрим —

Иссечена она вся

Почти до конца. На ней

Еще появились фразы

С раздумьями Тимофея

О времени и себе.

«Во мнении современных

Мне жителей был, как все

Живущие, негодяем.

Теперь, когда моя жизнь

Ушла, даже память стерлась

О ней, я хорошим стал

И всякого уважения

Достойным...»—так объяснял он

Свое обращенье к поздним

Потомкам, его мотивы...

А дальше он высек строки

О варварстве и злодействе,

Довлеющими в крестьянской

России. И обвиненье

Царю, что лишил крестьян

Земли, и лесов, и рек...

 

Стал суше сам Тимофей,

Седее стал. Тот «мороз»

Сошел с бороды его,

Теперь она желтизной

Цветет... Только пламя глаз

По-прежнему непокорно

Сверкает в них... Только руки

Еще усерднее рубят

Зернистый песчаник красный.

 

Одежда на нем другая

И обувь другая. Вижу

Его в полушубке черном —

То гостя подарок. Гостем

Тесинский крестьянин был

Осколков... Как Тимофей,

Мечтал он о небывалом.

Мечтая, боролся... С чем?

С торговлей кулацкой. Лавку

Открыл на паях в Теси...

Спасибо ему — пришелся

Подарочек Тимофею

Как раз по плечу. А гостя

Он рукописью трактата,

Размноженной от руки,

Сейчас же и отдарил...

Теперь в полушубке ходит,

Как кум королю. Еще

И в валенках белых... Пущен

Узор по ним розоватый,

Печатный... Не здесь катались —

В России. Они — другой

Подарок, они — ценнее

Того полушубка... Сердцу

Ценнее... Сам Лев Толстой

Прислал их, и не пустыми —

С «начинкой» прислал особой...

Был вложен в один из них

Трактат — его, Тимофея,

Увидевший свет в Париже!..

Теперь как зеницу ока Он,

Бондарев, бережет

Свой «авторский экземпляр»,

Одно только худо — что там

Осталось от русских строк,

От мыслей его и чувств,

Прочесть ему не дано.

Ведь книжица — на французском!..

 

В России его трактат

Однажды был «напечатан»

В журнале «Русское дело».

Толстой предпослал трактату

Свое предисловье... Но

Жандармские власти весь

Тираж его конфисковали.

К читателям он не пришел

И к автору не пришел.

И автору каково? Иссох

Тимофей от дум.

Вот-вот его безысходность

Совсем доконает... Вот как

О ней говорят хакасы,

Знакомцы его степные:

«На небо влезть —

Небо высоко.

В землю зарыться —

Земля тверда».

Французская книжка вовсе

Не радует, пусть на ней

И жирно оттиснено

Названье трактата «Труд»

И имя вверху — «Мужик

Т. Бондарев»... Кто ее

В России прочтет? Кому

Поможет он своей мыслью?

А может, мысль умерла,

Не выдержав пересадки

На чуждый язык?.. — так думал...

 5

Теперь возвращусь к началу

Истории той с камнями

Хакасскими — чтоб тем самым

С началом свести конец

И сделать «кольцо» из были.

Пусть в центре его стоят

Творения Тимофея —

Две писаницы... Не прах

Его охраняют — жизнь

Вторую дают ему...

 

...Когда его казаки

Вернули с дороги дальней,

 Он взялся опять за пашню —

Вспахал под пары тот поздний

Свой клин. В сенокос поставил

Немало сухих копен,

И вышло из них два стога.

Потом стал чинить телегу —

На дрожины ей, на грядки

Березовые отрезки

Крепчайшие подобрал.

И стала телега прочной,

Как новая. Кладь любую

Возьмет и не накренится,

Не скрипнет, не затрещит...

В деревне заговорили,

Что вот перестал блажить он,

И снова живет как все.

Дай бог, чтоб и дальше так бы...

Вновь староста благосклонен,

Старуха не пилит шею,

Не дразнит, как дурня, внук.

Но Бондарев, перемену

Улавливая в сельчанах,

Посмотрит порою хитро,

Да в бороду и процедит:

«Довольны вы, греха кучи.

Ужо я вам...» И опять

Молчок...

 

И однажды сбрую

Он снова надел на Сивку

И Сивку запряг в телегу.

Куда ты собрался, старый?

Поеду ломать плитняк.

Плитняк так плитняк,— старуха
Согласна — прибыток будет
Какой-никакой в хозяйстве.

Из этого плитняка

Сложить можно будет добрый

И погреб под солонину,

У многих стоят такие —

Чем Бондаревы их хуже?..

— Езжай,— говорит старуха,—
Мне надобен погребок.

В ответ Тимофей ни слова.

Взглянув на старуху странно,

К реке Абакану снова

Теперь уж не вершный едет -

На доброй телеге едет

К скале, где плитняк ломают
Слоистый песчаник красный
Разглядывает курганы

Хакасские по пути —

Могильные их каменья.

Стоящие тут столетья,

А может, тысячелетья...

Кто знает? Один Мартьянов,

В музее его стоят

Такие же вот надгробья

Курганные, с письменами.

И бронза из тех курганов

Под стекла помещена...

 

И Бондарев неотвязно

Прикован к курганам мыслью —

К их писаницам, которых

Немало в степи вокруг:

«То — памятники народу,

Которого нет на свете,

Который к нам не придет,

А все мы придем к нему..;

Но жил он! И тем же самым,

Чем мы: видел солнце в небе,

Испытывал радость, горе,

Надеялся и страдал.

Обманывался страстями,

Опутывался цепями

Корысти и лихоимства,

Ввергался в пучину зла...

Всё суетно было в мире

Том, древнем, как и поныне.

Но нем ли тот мир, ушедший

Под землю? Нет! Вовсе нет!

Лишь суетное умолкло,

А вечное продолжает

Гласить временами и людям,

И слышу я этот глас:

«Земля — для людей: и ныне,

И присно, и во все веки.

Все равны вы, так как смертны,

И поровну вы берите

Земные ее дары.

Все титулы и стяжанья —

Тщета. Вы — земные злаки;

Созреете — жнец найдется...»

 

Так думал он, проезжая

Близ древних степных надгробий,

Источенных за столетья

Буранами и дождями,

Порывистыми ветрами,

Морозами и жарой..

Еще о себе он думал:

«Стал стар, умирать мне скоро,

А может быть, и не скоро.

Выходит... Моя поездка

К Толстому не задалась.

Казнюсь за язык мой долгий,

За глупую откровенность

С тем дворником... За цитаты

Из рукописи моей,

Что сам перед ним рассыпал,

Как бисер перед свиньею.

Похвастаться ли хотел я,

Возвыситься ль перед ним?

Возвысился... вон, над Сивкой,

Когда меня посадили

Опять на него — неволей...

Ведь как речено в пророках:

«Кто славы себе взалкает

Живому — гонимым будет!»

Гоним я и ненавидим,

Но славы ли алчу? Нет!

Чего я хочу — то знает

Всех лучше Лев Николаич.

Ходатай я за крестьян —

За всех, без различья в вере

И нации. И в глаза

Царю говорю нелестно:

«Ты — царь одним тунеядцам!»

Трактатом о тунеядстве

Моим говорю ему...

Пример мой — Лев Николаич.

Перо ему золотое

Дано, он не мне чета,

Но дело у нас едино:

Смести все, до основанья,

Помещичье государство,

Правителей их и церковь,

Законы их и порядки —

Крестьянское общежитье

На месте том основать...»

 

И ехал он, повторяя:

«Ходатай... Лев Николаич...

Пред временем лишь ходатай...

На пир царя Валтасара,

Где грозное предсказанье

Горит: «Мэне! Тэкел! Фарес!» 1— (Мэне! Тэкел! Фарес! — Взвешено! Измерено! Сочтено! (халдейское).

Пришел пророк Даниил...»

 

Гора над рекой. Обрывом

Отвесным глядится в воду.

И если глядеть с реки,

Увидишь слои косые

Песчаника в том обрыве —

Коричневый есть оттенок,

Вишневый и розоватый.

Есть глыбины-монолиты,

Есть каменные там доски,

Спрессованные друг с дружкой.

Выламывай, коль силен.

Там, сбоку, уступ-площадка,

Взобраться туда нетрудно,

И он, Тимофей, взобрался,

Кирку с собой прихватив,

Конопляную веревку

И круглых два чурбака...

«Уступ этот разработан

Не нами и не при нас»,—

Подумал он, как поднялся

На каменную площадку.

В площадке — шагов с полсотни,

И плиты —кирки не надо —

Готовенькие лежат,

И мелкий плитняк накрошен...

Он мелочь не замечает —

На плиты одни глядит,

Тяжелые и большие:

Гладки они, будто доски,

Хотя не тесал никто их,

Никто их не шлифовал...

Склонился к одной — а нет ли

На ней паутинок-трещин,

Склонился к другой — и плоскость

Огладил ладонью. Так

Оглаживают бумагу:

А нет ли на ней шершавин.

И обе плиты измерил

Широким солдатским шагом.

В одной, что со скосом, было

Четыре солдатских шага,

В другой, что прямоугольна

Почти, было пять шагов.

— Пойдут!— по своей привычке
Себе говорить, он вскрикнул
Обрадованно. И древний
Таг-Эзи, горы хозяин,

Как эхо вскричал: «Пой-дут!»

— Но как я такую тяжесть
К телеге спущу, не знаю,—
Подумал вслух Тимофей.

И встал перед ним Таг-Эзи,

Совсем как в хакасской сказке,

Которых немало слышал

Здесь Бондарев... На Таг-Эзи

Надета рубашка в сборках,

Идущих от плеч до низу,

И пуговица одна

Пришита к ее приполку;

Одна, но — большая, светит

Ракушечным перламутром.

Кривые ноги — в маймахах,

Мягки маймахи — не цокнет

Каблук... Каблуков и нету,

Поэтому подобрался

Неслышно он к Тимофею...

Сам сед, вислоус, бородка —

Три волоса. Угольками

Глаза его в узких щелках.

Сперва о штаны из замши

Кустарной, что залоснилась,

Узластую вытер руку,

Потом Тимофею подал.

 — Изен!— говорит.— Торова.

 - А-а, друг! — Тимофей смеется.—

Я думал, и впрямь— Таг-Эзи,

А это ты — перевозчик!

Почто ты паром оставил?

 - Не надо паром — зачем?
Река пересох — так ехал,
Конь брюхо не замочил...
Какие новости, Бондарь?

 - А новостей нет, аёл 1. (Аёл — искаженное оол — парень (хакасск.).
Приехал вот я за камнем...—
Скользнул перевозчик взглядом
По каменному хозяйству:

 - Однако, не увезешь.
Тяжелый. Совсем тяжелый...
Зачем тебе чаа-тас? 2

 - Не спрашивай... Ты поможешь
Его на катки поставить,

С уступа скатить к телеге?

Еще и другой я выбрал...

— Ты выбрал два чаа-тас?!— (Чаа-тас — надгробие (хакасск.).
Блеснули глаза «Таг-Эзи».
Он с искренним удивленьем
На Бондарева глядит,
Седой головой качает:

«Вот этот высокий орыс3 (Орыс — русский).

Из орысов — аксакал,

Наверно, себе задумал

Готовить хара-курген 4. (Хара-курген — могильник).

И хочет, чтобы стояли

Там два чаа-таса... Ио!

Придумано хорошо:

Крепка чаа-таса память —

Две памяти он оставит...»

 — Тохта,— говорит он вслух,—
Постой. Позову я сына,

Он близко — пасет табун.

Скажу — зови аргыстар —

Товарищи... Много надо

Народ: чаа-тас тащить,

Телега одна грузить,

Другой чаа-тас тащить —

Телега другая класть...

 - Другая телега — где же?
Не понял я...— Тимофей
Уставился на хакаса.

 - Другая телега — мой...

 6

Под вечер того же дня

В Иудино две подводы

Ввезли два хакасских камня

Курганных — те две плиты...

Шел Бондарев впереди

И Сивку вел за уздечку.

А справа и слева Сивки

Шли два пристяжных коня.

Вся тройка с трудом тащила

Телегу. Вторая тройка

За ней, тяжело ступая,

Другую влекла телегу.

А следом — толпа хакасов

В рубашках шла беспоясых

Широких, в штанах из замши,

В маймахах без каблуков.

До бондаревской ограды

От въезда в деревню было

Не так чтобы очень много

Домов. Но дома глядели

Окошками. У окошек,

Когда толпа показалась

С телегами — створки настежь!

А кто-то из любопытных

На улицу выходил,

К. телегам тем приближался,

Дивился на груз их странный,

На Бондарева глазел —

Как шел он, будто не видя

Соседей, будто не слыша

Их возгласов удивленья;

Растрепанные седины

Свои высоко неся,

Глядел сквозь людей куда-то,

Да чаще, чем нужно,

Сивку За повод ременный дергал...

 

И улица следом шла

До самых ворот... В воротах

Старуха и сын, и внучек

Растерянные стояли:

«Откуда две эти тройки?

Зачем эти две плиты?»

Однако помог Данило

Отцу завести упряжки

В ворота. А так как были

Ворота узки, лошадок

Хакасских, в пристяжке шедших,

Пред ними пришлось отпрячь.

Закатывали телеги,

Подталкивая руками,

Чтоб легче было усталым

Вспотевшим коренникам.

Хакасские парни сняли,

При помощи слег, веревок,

С телег тяжелые плиты,

И ту, что была со скосом,

Велел Тимофей поставить

Торчком у сеней. Ее

К стене они прислонили.

— Другую,— сказал он,— боком

С ней рядышком прислоняйте...— !

Старухе своей велит:

 - Целковик дай — рассчитаться...—
Старуха заголосила:

 - А где я возьму? Не клал
В мошну ты его... А сколько
Целковиков ты оставил
В Кузнецке том?... Ни копейки;
Не дам, ни гроша... А камни

Обратно вези, где взял.

На что они нам? Сулился

Плитняк привезти, а вышло —

И тут насмешил людей....

— Не: надо салковый,— тронул
Его за плечо хакас,—

Мы — даром... Тебе — подарка...

Давай рука... Аным чох. — (Аным чох!—До свиданья! (хакасск.).

Он сел на свою телегу,

Еще туда парни сели,

А те, кто был, при лошадках,

Вскочили на них, и мигом "

Уехали... А сельчане,

Стоявшие у ограды,

Затылки свои чесали

И старосту ждали — что-то

Он скажет... И он пришел,

Прорезав толпу, широкий

И грузный. Зипун распахнут.

На животе, что выпер,

По ситцу в горошек — пущен

Витой поясок с кистями...

Окладистой бородою

Туда и сюда поводит,

Глазами грозит... За что же

Грозить, и кому?— не знает

И сам, но — такая должность...

В ограду вошел — увидел

Сконфуженных домочадцев

И гневного Тимофея,

И те хакассккие камни,

И озадаченно крякнул.

В толк староста не возьмет

Как все — что с камнями делать

Собрался их беспокойный

«Писучий» односельчанин.

(Что просто и ясно было

Неграмотному хакасу,

То старосте — закавыка...)

 - Михайлович, что за притча?

 - Не притча!—прорвало тут
Сердитого Тимофея.—

Да только какое вам

Всем дело? Зачем пришли,

Не прошены и не званы?

Не цирк я вам, не Петрушка...

 — Та-ак...— староста крякнул вновь,—
Не цирк ты и не Петрушка,

Мы, Бондарев, это знаем,

Про письма Толстого знаем...

Зачем же устроил тут

С хакасами представленье?

И главное — камни эти —

Для цели какой они?..

 — Ты, староста вроде зоркий,—
Сказал, унимая сердце,

В ответ Тимофей.— Да, зоркий,

Но видишь во всей деревне

Одно — свое, должностное...

Сейчас ты ко мне явился,

Чтоб выискать тут крамолу,

А дело-то — человечье,

 Весьма оно деликатно...

— Какое же это дело

И в чем его деликатность?

— А в том, что приспело время
Готовиться мне... Ты знаешь —
Куда... Немощной я, старый,
Она уже за плечами,

Пора припасать и камни...—

И староста, не дослушав,

Отпрянул от Тимофея.

— Ах, вот тут какое дело!—
И взгляд его мягче стал.

— Живи, Тимофей Михайлыч...
Бывай, Тимофей Михайлыч...
Прости ты нам, тугодумам,
Досужее любопытство.
Старуху свою прости,

Она, поди, тоже толком

Не знала, что ты затеял...—

И староста боком, боком —

В ворота, да восвояси.

Махнул еще всем зевакам

Рукою: мол, убирайтесь.

 7

Поутру на Тимофея

Семья глядит отчужденно,

Не знает, что говорить с ним —

Ведь он умирать собрался,

Коль каменные надгробья

Привез себе... О житейском

Теперь ему нет забот.

А осень стоит. Данило

С женою в чужое поле

Батрачить на жатве едет,

Чтобы едового хлеба,

А может быть, и семян

У кулаков заработать;

Остались ведь без посева...

На тех на парах, на поздних,

Что сам утеклец-родитель,

Вернувшись, пахал,— посеют

Хлеб будущей лишь весною...

Старуха молчит и плачет.

На стол собрала. Сказала:

 — К соседке, сама — и ходу:

В избе мертвецом запахло!..

Парнишке-внучонку страшно

С таким оставаться дедом,

Удрал — поминай как звали...

 

Наевшись картошки с квасом,

Усы Тимофей обтер,

Из бороды косматой

Липучие крошки выбрал,

Глядится в лохань с водою;

Хоть зеркало есть в избе

Невесткино, как Суворов,

Не любит он зеркала...

В лохани себя увидел

Лишь контурно — не подробно:

Лицо как лицо. Ну, старый,

Ну, семьдесят с гаком лет,

Но нет ведь печати смертной

На лбу, что в морщины собран

Не старостью — страстной мыслью.

Живой еще свет в глазах —

В лохани он отразился.

И плечи еще могучи...

 

«А камни!.. Иль по наитью

Привез я их? — он развел

Руками, сам удивлен.—

Разбить их? Чтоб дома было

По-прежнему всё... Обломки

На погреб пустить? Нет, поздно!

Теперь вся деревня знает —

Зачем они мне... И пусть,

И незачем мне от цели

Моей отступать... Суворов

Не знал ретирад — не знает

Их Бондарев... Моим мыслям

И строчкам, лишь мне покорным,

Я сам такой же фельдмаршал,

Генералиссимус сам...

Как он взвел солдат на Альпы,

Так я мое войско - строчки

На камни сии взведу.

Ведь камень прочней бумаги,

И будет стоять роднёю

Тем писаницам хакасским,

И будет в нем воплощен

Мой дух, мое слово к людям

Не нынешним, а грядущим.

У нынешних не в чести я,

Взять всех, с кем живу бок о бок...

Реченное: «Нет пророка

В отечестве своем»— верно.

Я целую треть прожитых

Мной лет не пустому отдал,

А рукописи я отдал,

В которой о торжестве

Крестьянина-земледельца

Над трутнями говорится —

Над трутнями, что не пашут,

Не сеют, а пожинают

Все блага... Другой на месте

Моем за такое время

Десяток пустых книжонок

Издал бы... У нас, в России,

Печатают, сплошь да рядом,

Одно только краснобайство.

А где моя книга? Где?..

Ее, мой резон крестьянский,

Теснят краснобаи эти.

В каких облаках витают

И чье занимают место,

И чей они хлеб едят?

Зато они — патриоты:

Одно в их писаньях вижу

Я — «Боже, царя храни!»

Стоят, как каре (уж я-то

В солдатах бывал!). Пробейся

Сквозь это каре, попробуй!

(Уж я-то пытался!). Тесно

Глухая стоит стена...

Три тыщи пятьсот страничек

Я почерком моим тихим, (Слова Т. М. Бондарева с каменной стелы).

Ту рукопись размножая,

Покрыл без корыстной цели.

Что делать мне остается,

Когда ни одна печатня

Трудов моих не берет?

Нет, в камень их — в вечный камень

Немедля переводить!..»

Подходит к плите — той, первой,

Поставленной на ребро,

Стальное зубило держит

Он в левой руке, а в правой —

Увесистый молоток.

Примерился, размечая

На строчки плиту. Подумал —

Какой же величины

Он буквы возьмет строчные,

Чтоб ясно читался текст

И вместе с тем чтоб вошло

Его тут как можно больше.

«Печатные будут буквы —

В вершок или чуть крупнее»,—

Решает, водя зубилом...

 

Плита высока была —

Он толстый чурбан подставил

И влез на него. Стоял

Теперь с ее верхом вровень.

Зубило занес, ударил

По нем молотком, и в камень

Врубился, и камень брызнул

Крупинками из-под стали.

Но дальше — не тут-то было...

Рубил сверху вниз бороздки —

Бороздки не подавались

(Ведь камень — не масло). Все же,

То так зубило приставив,

То этак, и ударяя

С различной по нему силой,

Печатное «П» он высек.

Но сердцем упал. И слез

С чурбана, и инструменты,

Вздохнув, положил на землю.

На первую букву в камне

Смотрел, утирая пот —

Корявая получилась,

С извилинами. Бороздки

Заглублены кое-как.

«Не бросить ли?»— вновь подумал.

Но тут же себя безвольным

Назвал... «Надо лучше думать,

Как дело освоить... Может,

Наклон изменить зубила?

Попробую-ка опять...»

Опять инструменты поднял,

Опять прислонился к камню,

Приставил зубило. Бьет...

С трудом за весь день он высек

Одно лишь первое слово.

То слово — «ПАМЯТНИКЪ»— крупно

Стояло в самом верху

Плиты, где был скос. Под словом —

Пустое совсем пространство...

И думал Бондарев: «Если

По слову в день вырубать,

То сколько же дней мне надо

Одну исписать плиту?

И сколько же дней, вдобавок,—

Плиту исписать другую?

Та — больше и шире первой...»

Подумав так, рассмеялся:

«Ведь так до окончанья

Скрижалей моих не должен

Сойти я во мрак могильный,—

То скорые похороны

Тем самым — отменены...»

 

И в мысли пришло начало

Такое: «На этом месте

Покоится прах Давида...»

Он имя свое второе,

Что дали ему сектанты-

Субботники, в текст поставит.

«Давид — это даже лучше:

Давид пусть лежит под камнем —

Не будет там Тимофея!..

Лже-именем назовусь

Я в каменной этой книге —

Оно пусть от жизни к смерти,

От света во тьму идет. (Слова Т. М. Бондарева с каменной стелы).

А я — Тимофей — останусь

С живыми. Я — утеклец!

И тут утеклец!.. Мне надо

Еще походить в народе...

Когда мой трактат родится

В печатной машине — книгой

(Во что непреложно верю),—

Той книгой — живой с живыми —

О жизни заговорю:

О тружениках и трутнях,

О главном трутне — царе...

Когда тут придут к Давиду —

Его поклониться праху,

Я буду не в прахе — в строчках,

Начертанных на камнях,—

Доступных луне и солнцу,

Доступных заре лучистой,

Доступных живому глазу —

Так смерть мою обману...»

 

На выворотень кедровый

Похож — как и он, узластый,

Руками, лицом — землистый,

Замшелый от седины,

Стоял и переминался,

Зубило держа и молот.

Глядел на хакасский камень,

Так сузив зрачки, что ими

Слова выжигал, казалось,

И строчки,—. вперед зубила

И молота... Человек,

Рожденный при декабристах

И Пушкине,— сам пророк

Крестьянский или предтеча

Пророка. Сам червь судьбы,

Попавшей ей под колеса.

Юродивый по поступкам,

По тайным пружинам их.

Помощник заочный дальний

Писателя Льва Толстого.

Сам — автор, как Аввакум...

 

Там с Бондаревым прощаюсь —

В том веке и в том селе,

Велела так муза Клио.

Одним лишь штрихом дополню,

Хоть косвенным, главный образ:

Толстой был последним бегством

На Бондарева похож. 1978—1981




Comments