Преодоление алекситимии

В моих ранних воспоминаниях моя мама мне еще улыбалась, и тогда еще она разговаривала со мной, а не сама с собой в моем присутствии, уверившись, что, раз я внешне не реагирую на ее слова - значит, не слышу ее или просто не слушаю.
Я помню, как мама требовала повторять за ней слова с теми звуками, которые я плохо произносила. Но эти воспоминания переплетаются в моей памяти с тем, как мама встречает из школы мою сестру и кричит на нее за плохие оценки. И с тем, как за сказанные мною искренние слова мама бьет меня по губам за "хамство".
Я помню, как я бегала кругами по комнате, повторяя одно слово "татайка", мысленно носясь где-то далеко и лишь смутно улавливая очертания предметов обстановки квартиры, мимо которых проносилась.
Пришло время, когда мама мне больше не улыбалась.
Моя память записывала все происходившее как на видеопленку, а моему телу с годами становилось все труднее двигаться.
Первым приоритетом для меня всегда было: не обзавестись внешними друзьями, а разобраться в том, что происходит в моем доме. Что бы я ни делала, чем бы ни занималась, я периодически вслушивалась в происходящее вокруг и пыталась связать настоящее с прошлыми эпизодами, понять смысл разговоров и предугадать действия близких.
Я училась понимать, что произойдет в результате моих действий – после того как я однажды ударила сестру по голове игрушкой из-за того, что она меня дразнила, и, совершенно неожиданно для меня, она заплакала.
Я помню, как после ругани моих родителей между собой, мама ушла в комнату, и я пошла за ней, почувствовав, что ей плохо, но я замерла на пороге комнаты, увидев, что мама плачет. Она дико закричала на меня, чтобы я убиралась, и замахала руками, прогоняя меня.
Свои ошеломление и вспыхнувшую ненависть к себе я помню до сих пор, хотя тогда еще не знала им названия.
Подрастая, я читала много книг, но отношения между книжными героями, хотя и казались мне вполне понятными в реальности действия книги, не имели ничего общего с отношениями между реальными людьми вокруг меня.
Я начала читать психологические книги, как только они начали появляться в начале 90-х годов. И я продолжала обдумывать и анализировать увиденные в фильмах, мультфильмах и прочитанные в книгах сюжеты и отношения между героями.

Я обратилась за помощью к психологу в 24 года, когда поняла, что я больше не в силах сама себе помочь никакими книгами, и тогда я впервые узнала про "низкий эмоциональный интеллект".
В то время я уже работала, и первые месяцы я тратила существенную часть своей зарплаты на консультации, потому что у меня проснулась надежда проработать со специалистом мучительно возвращающиеся ко мне воспоминания.
И многие из этих воспоминаний на первый взгляд не имели смысла: например, как в детском саду я по заданию воспитателя должна размещать разноцветные кружки, квадратики и треугольники на доске. Я помнила, что испытывала затруднение, но не могла вспомнить – почему?
Потом вспомнила - я не знала цветов фигур и никак не могла запомнить, где лево и где право. Остальные дети легко справлялись с заданием.
Я помню, как после выходных родители случайно оставили у меня кошелек с монетами, и в детском саду я раздавала деньги за обещание быть моими друзьями. Воспитательница пришла в ужас и даже боялась смотреть на меня или что-то сказать мне - только собрала у детей деньги, сколько смогла, и отдала моему папе.
Мои отношения с детьми от этого не улучшились.
Но я не могла понять, почему мне было необходимо продумывать, как мне приблизиться к другим детям и что я могу им предложить за общение со мной.
А они совсем не нуждались в этом, просто играя друг с другом.

Мое признание собственных чувств началось со схематичной таблички названий эмоций с условными "мордочками". Я подолгу смотрела на табличку в растерянности, что не могла соотнести эти слова со своими ощущениями.
Потом понемногу началось признание: "Нерешительность", "Страх", "Отчаяние".
Я выписала определения эмоций, вчитывалась в них подолгу, примеряла на какие-то прошлые ситуации. Но уровень осознанности и определения своих ощущений: сперва в прошлом (хотя бы за прошедший день), потом – в настоящем - рос очень медленно, а я хотела побыстрее стать нормальной - как и все.
Постепенно малопонятные слова наполнялись для меня не только смыслом, но и "вкусом".
Моя привычка повторять одну мысль несколько раз разными словами, по-моему, имеет своей сутью найти наиболее подходящие слова, чтобы с максимальной точностью отразить мою мысль.

Когда я обратилась за помощью к психологу, я продолжала жить с родителями, и именно отношения с родителями я вынесла как главную первоначальную тему на консультации.
Еще в детском саду и школе я учила песни и стихи про маму, но я не могла соотнести себя и мою маму с этими текстами – я знала, как именно нужно "любить" маму, но я этого в себе не чувствовала и не могла заставить себя так действовать.
Мне потребовались долгие годы, чтобы понять, насколько мое отношение к другим людям опирается на их собственное отношение ко мне в каждый момент времени. И чтобы увидеть отношение моей матери ко мне таким, каким оно в действительности было к моему взрослому возрасту – отвращение и страх. Иногда – жалость.
Учась в школе и институте, я внутренне разрывалась между попытками запоминать сказанное на занятиях преподавателями и своими снимающими напряжение погружениями в повторное переживание понравившихся фильмов и книг и в свои прочие интересы.
Я совершенно не обращала внимания на то, как часто я мылась и как выглядит моя одежда. Я занашивала полюбившиеся вещи, пока они не рвались после очередной стирки.
И я все равно испытывала потребность чинить их и носить как можно дольше.
Мне катастрофически не хватало ощущения стабильности и опоры в жизни. Весь остальной мир, казалось, меняется совершенно непостижимым образом каждую минуту.
Или же я, узнавая что-то новое, вдруг пересматривала прежде сложившуюся в голове картину мира и оказывалась в новой Вселенной, где прежде знакомые объекты обретали новое измерение, новые характеристики и требовали нового изучения.
Постепенно я начала замечать, уже во взрослом возрасте, после окончания напряженного периода учебы, что меня окружают другие люди.
Но это случилось только тогда, когда я начала осознавать, что я – человек.
Не вещь моих родителей, не ученица школы, не чья-то подруга, не робот.
Я – человек.
Моя внутренняя Вселенная обрела качественно новую характеристику – мое человеческое отношение к тому, что происходит во внешнем мире.
Только после этого мои наблюдения за реальными людьми начали обретать смысл – после того, как я додумалась с помощью психолога, что я – личность, равноценная любому другому человеку.
Годами слушая мамины слова, которые она необдуманно произносила в моем присутствии, я принимала за истину и за внешнюю объективную оценку каждое из этих колючих и ранящих слов.
Я просто принимала, что если моя родная мама так обо мне говорит – значит, это действительно правда. Я выслушивала ее, не шелохнувшись, потому что мое тело было сведено судорогой напряжения, а внутренне меня раздирали отчаяние, душевная мука и отвращение к себе.
Уже будучи не ребенком, я очень хотела и старалась, чтобы моя мама снова, как изредка бывало в детстве, просто посмотрела на меня. Без отвращения. Без осуждения. Не ожидая ничего взамен.
Я так многое преодолела в себе, я многое болезненное и обидное пыталась прощать ей в надежде, что однажды она поймет, какой трудный путь я проделала, чтобы быть рядом с ней и поверит, что она мне дорога.
Я надеялась, что она даст мне еще один шанс построить с ней отношения.
Но мой окончательный конфликт с моей мамой произошел из-за того, что я наконец-то смогла говорить о том, что я чувствую. И я смогла заговорить о прошлых ситуациях, где мамины слова и действия разбивали меня до глубины души и порождали во мне ужас перед силой ее удара и ее использованием знания о моих уязвимых местах.
Это смогло произойти только после того, как я осознала, что в 26 лет я продолжаю рыдать и биться от физического напряжения, слыша доносящиеся из другой комнаты голоса моих родителей, кричащих друг на друга. После этого я мысленно сопоставила эпизоды последних месяцев и смогла решиться уйти из дома и начать платить за жилье на чужой территории.
Тогда я стала приходить домой и обращать внимание на маму, надеясь увидеть в ней хоть один проблеск дружелюбия, чтобы заново начать знакомиться.
Я чувствовала, как сильно я изменилась за время, прошедшее с моего детства, – и я хотела узнать маму заново, с той стороны, которую я не могла заметить и понять своим детским восприятием, а я очень хотела ее понять и сблизиться с ней.
Решившись говорить, я хотела начать с тех эпизодов, когда мне было хорошо с мамой, за которые я ей благодарна.
Однако я встретила с маминой стороны сильное сопротивление общению и скрытую агрессию ко мне: она злилась на меня, вспоминала, чем я ей обязана, она требовала выслушивать ее бесконечные жалобы на здоровье и на моего отца.
И вопреки своему решению, я проговаривала не те ситуации, которые породили во мне благодарные мысли к маме, а те ситуации, где от решений моей матери в отношении меня я испытывала боль.
Я все ждала, когда же ей будет достаточно – когда же она выскажет свое "наболевшее" и сможет выслушать меня, захочет услышать меня.
Но этот момент так никогда не настал.
Я осознала, что моя мама настолько сильно боится допустить мысль, что я могу что-то думать неподконтрольное ей, что она ни разу не дала мне сказать ни слова между ее монологами, пока я не начала выбрасывать из себя воспоминания, действительно ранившие меня и требующие быть возвращенными ей: "Помнишь, как ты сказала…? Я тогда чувствовала ..."
Я всю жизнь стремилась стать хорошей дочерью в первую очередь, но когда я приблизилась к своей цели через осознание себя, своих чувств и своих интересов – я столкнулась с тем, что моя мама никогда не увидит во мне свою родную дочь, свою девочку - потому что я не могла вести себя как маленькая девочка, какой должна была бы быть ее дочка.
Я пришла к маме с предложением дружбы – и только после ее смерти, через несколько месяцев я осознала, насколько я тайком от себя мечтала, что сбудется как в некоторых книгах: мама и взрослая дочь пишут друг другу письма и разговаривают как подруги, со взаимным уважением и теплом.
Моя мама умерла в 56 лет, и в заключении о причине смерти врачи указали: "Острая сердечная недостаточность".
В моем детстве мама часто произносила: "Вот я умру – и ты пожалеешь, что…"
Эти слова имели сильное влияние на мое поведение, и я постоянно думала о том, чтобы не расстраивать маму.
Но, оглядываясь в прошлое, я думаю, что я бы очень пожалела, если бы так и не решилась сказать ей правду о своих чувствах на ее слова и действия, которые причиняли мне сильную боль и порождали внутренние конфликты.
Я рада, что смогла рассказать ей: что именно я чувствовала, когда по запальчивости моя мама выкрикнула: "Убирайся из моего дома, чтобы мои глаза тебя не видели".
Только сказав ей об этом своими словами, я смогла переступить через свою горечь и обиду - и начать прощать, больше не ожидая от нее просьбы о прощении.

Лариса Миронова

http://www.aspergers.ru/node/261
Comments